Чтение онлайн

Прошла минута томительного ожидания. Тишина стала густой, тягучей, как смола. В воздухе, напоенном запахом ладана и славы, начал вызревать горьковатый привкус недоумения и сомнения. Среди воинов начал распространяться тихий, едва намечавшийся ропот. Кто-то неуверенно переминался с ноги на ногу, слышались сдержанные вздохи, шепотки, заглушаемые товарищами. Уверенность Пелита начала казаться бравадой, а молчание Зевса — страшным знаком. Взгляды, полные надежды, начали тускнеть, опускаться к мраморным плитам, к бездыханным товарищам. Великая победа грозила обернуться не менее великим горем.

И тут, ровно в тот миг, когда отчаяние готово было сжать самые стойкие сердца, из мрака за колоннами храма появилась величественная фигура Олимпийца.

Воздух у входа заколебался, сгустился. Сперва — это была лишь тень, затмевающая солнце. Следом проступили детали: плечи, способные подпереть небосвод, грудь, дышащая мощью грозы, борода, в кудрях, которой пульсировали крошечные молнии. Он ступил вперед, и земля под его стопой дрогнула. Тихий ропот был мгновенно сметен волной немого трепета. Сам свет, казалось, исходил от него, а не падал сверху, озаряя ряды павших ослепительным неземным сиянием.

Громовержец распростер руки неспешно и величаво. Его ладони были обращены к земле, и к нам. И в них пульсировала слепящая неукротимая мощь.

Сияние, исходившее от самой его божественной сути, невыносимо яркое и в то же время не обжигающее, мягкое, как шелк, накрыло не только павших, но и всех нас.

Мгновенно унося усталость. Свинцовая тяжесть в мышцах, вымотавшая душу — всё это испарилось, как капли воды на раскаленных камнях. Залечивались оставшиеся раны, слышался негромкий всеобщий вздох облегчения, когда с воинов сходили синяки, заживали ожоги и прочие раны, которые не успел исцелить жрец. Ожог на лице Пелита осыпался невесомой пылью, и даже запекшийся глаз вновь обрел ясность.

Громовержец медленно опустил руки. Ослепительное сияние постепенно угасло. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по рядам тел.

— Многие из павших, — прогремел его голос, и в нем не было гнева, лишь бездонная, непреложная печаль, от которой защемило сердце, — уже успели вкусить воды Леты в чертогах Аида. Река забвения омыла их души, стерев память о клятвах, победах и самой жизни. И души их вернуть в бренные тела не под силу даже мне.

— Герои же, что присягнули и вручили свой камень души в дар мне, — воздух затрепетал нарастающей мощью. Над телами павших героев замерцал золотой свет, и плоть начала затягивать их страшные раны, а обугленная кожа стала розоветь, — возродятся все.

Не больше трети из лежащих подле его ног тел начали шевелиться. Воздух зазвучал низким нарастающим гулом, и от мраморных плит потянулись струйки золотого пара. Слышался треск срастающихся костей, тихие прерывистые вздохи возвращающихся к жизни легких. Один за другим, словно пробуждаясь от глубокого сна, поднимались те, чьи души еще не отяжелели от вод забвения. Их движения были медленными и растерянными. Рядом с ними лежали другие, неподвижные и безмолвные. Воздух наполнился шепотом молитв и сдержанными ругательствами, вздохами облегчения тех, кто увидел возвращение своих товарищей.

Но, я не отрывал взгляд от обугленного скрюченного тела Лоотуна. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, так, что кости белели под кожей, а ногти, коротко подрезанные, все равно впивались в ладони.

И я видел, как золотистое сияние, льющееся от фигуры Зевса, ласково омывает его почерневшие конечности, а кожа начинает шевелиться. Обугленная плоть на глазах начала темнеть еще сильнее, потом покрылась сетью тончайших трещин и начала осыпаться, как старая высохшая кора. Из-под нее проступала чистая, розовая, по-детски нежная кожа. Она расползалась, как побег под весенним солнцем, затягивая страшные раны. Пальцы на скрюченной руке дрогнули и выпрямились с тихим щелчком суставов.

Из груди моей вырвался сдавленный сиплый звук, не то стон, не то смех облегчения. Кулаки разжались, и на ладонях выступили капельки крови.

— Сегодня! — голос Зевса прокатился громовым раскатом, от которого содрогнулся воздух, — вы своими клинками и своей кровью помогли мне завоевать сопредельный мир! — Его взгляд окинул наше воинство. — Вы разрушили оплот кровавого божества, низвергли его алтарь. В то же время я в схватке, что сотрясала основы мироздания, одолел Лоргата!

— И теперь все их земли, их богатства и они сами станут топливом для вашего возвышения и моего могущества! Новые миры распахнут перед вами свои врата, и слава непобедимых героев Олимпа затмит самые древние легенды!

В строю пронесся сдержанный гул одобрения и жажды. Глаза воинов, только что видевшие смерть, загорелись новым огнем алчности и честолюбия.

— Но, все это, — Громовержец поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина, — будет позже.

Его взгляд, тяжелый и милостивый одновременно, скользнул по ожившим героям, воителям и юнитам, по нам, стоящим в готовности, по столам, что сами собой начали возникать из ничего в тени храма, ломясь от яств и вин.

— А сейчас, — голос его стал одновременно радостным и властным, а по коже побежали мурашки, — да начнется пир победителей!

Пир.

Едва Кронид закончил свою речь, как настала краткая тишина. В которой воины осознали услышанное. И тут же послышался общий вздох. Множество легких наполнились воздухом, чтобы в сотни глоток слились в едином порыве, сокрушающем тишину. И воздух вокруг задрожал от мощи — этого стихийного гимна. Громогласный крик ударил в своды, отразился от мраморных колонн и обрушился на всех обратно раскатистым эхом.

И мой собственный голос, как будто без моей собственной воли вплелся в этот всесокрушающий хор. Он стал крошечной каплей в океане всеобщего ликования. И в этот миг, пусть и на мгновение, я перестал быть одиноким воином и стал частью чего-то бесконечно большего.

К ожившему Лоотуну устремился Марк Туллий. Его обычно суровое лицо расплылось в широкой улыбке. Легат, не говоря ни слова, с размаху обнял и похлопал вновь ожившего по спине, и из его груди вырвался низкий басовитый смех.

Затем Марк Туллий сделал шаг назад и протянул Лоотуну возникшую прямо у него в руке белоснежную тунику:

— Помню я, что не сильно ты любишь нагишом щеголять.

Лоотун, все еще не верящий своему возвращению, молча кивнул. Еще не полностью владея лицом, он криво усмехнулся, а его пальцы чуть заметно дрожали, когда принимал дар. Чистая ткань резко контрастировала с его сероватой от сажи кожей, среди которой мелькали участки розовой, заменившей сгоревшую.

— Благодарим тебя, наш Повелитель! — раздавшийся голос Пелита, непривычно громкий и торжественный, перекрыл общий радостный гомон. В этом голосе слышалась такая почтительность и неподдельная всепоглощающая любовь, что ею прониклись все вокруг. — Мы все благодарим тебя за исцеление ран наших тел и за величайшую милость, что возвратила из мрачных чертогов павших героев, чья кровь пролилась во славу твою.

Низкий почтительный поклон стал завершением речи жреца. И мы все, как единое целое, с глубоким благоговением в сердце, проникнутые величием Зевса, повторили — этот поклон. Сотни голов склонились в унисон, а лязг доспехов, благодарственный гомон и шелест одежд слились в единую волну.