Чтение онлайн

— Мы васъ вылечили, — прибавилъ Южакинъ, — отходили… Вырвали васъ изъ цпкихъ лапъ смерти.

— Мавръ сдлалъ свое дло? — иронически улыбнулся я.

Онъ сдлалъ видь, что не слыхалъ этого замчанія.

Тирольскій костюмъ чрезвычайно шелъ къ нему…

— Изъ полуживой развалины превратили васъ въ цвтущаго, полнаго силъ человка… Имемъ мы, посл всего этого, право оградить себя отъ риска попасть съ вашей помощью въ какой-нибудь Блюденцъ или Кицбюхель или Целль тамъ, Цоллеръ? Имемъ на это право или нтъ, господинъ Сандерсъ?

— Имете, — съ спокойной улыбкой согласился я. — Но, смю поинтересоваться, какимъ образомъ вы будете обходиться безъ моего нмецкаго языка?

Я приготовился къ ихъ замешательству, но вмсто этого они разразились хохотомъ.

— Вашего нмецкаго языка? — взвизгнулъ Крысаковъ. — Вашъ языкъ, — не будемъ говорить о его національности, — достаточно опротивлъ мн за время вашей подозрительной болзни. Его языкъ, господа!? Онъ воображаетъ, что если я смотрлъ на него изъ жалости, чтобы изслдовать его…

— Дйствительно, Сандерсъ, это вы немного того, заврались, — снисходительно потрепалъ меня по плечу Южакинъ. Согласитесь, что таскать за собой человка, хвастающагося заслуженно или незаслуженно своимъ языкомъ, можетъ стать, наконецъ, тяжелымъ. Къ тому же Италія — страна, которую мы намрены теперь посетить, совершенно не нуждается въ людяхъ съ нмецкими органами.

— Въ тедескахъ, какъ говоримъ мы въ Италіи, — перевелъ Мифасовъ.

— Короче: вы насъ будете только компрометировать, — отрзалъ Крысаковъ. — Такъ какъ единственный языкъ, мало мальски пригодный въ стран Гарибальди, это — мой!

Мифасовъ и Южакинъ одобрительно взглянули на его большой, хвастливый языкъ и сказали:

— Онъ правъ, Сандерсъ. Вашъ языкъ, действительно, поистрепался за это время. Жизнь требуетъ чего-нибудь боле свжаго. Вашъ дальнйшій маршрутъ?

— Мой маршрутъ? — съ улыбкой спросилъ я. — Мой маршрутъ ясенъ. Въ Швейцарiю! Въ свободную Швейцарію, гд люди не знаютъ власти, но и не знаютъ рабства! Гд не залзаютъ не только въ нашу комнату, но и въ вашу душу. Гд люди сходятся свободно и открыто, какъ два путника на вершин горы, поднявшіеся съ разныхъ сторонъ. Пожмутъ ли они другъ другу руки и разойдутся на встрчу цвтамъ зеленющихъ склоновъ? Сплетутся ли въ объятія и бросятся въ пропасть, гд тьма или царство облитаго солнцемъ льда? Не все ли равно?

Не все ли это равно для льда, для солнца, для пасущихся на склонахъ стадъ и для людей, для тхъ людей, которые знаютъ только два слова: «свобода и равенство» (для швейцарцевъ). Два слова! Но когда ихъ лепечетъ малютка, проснувшійся въ теплой люльк, и орелъ кричитъ надъ вершиной красной, голой скалы, когда замираютъ они на сухихъ устахъ старухъ и звенятъ въ колокольчикахъ стадъ, — они образуютъ глетчеръ, могучій, неудержимый глетчеръ, питающій сотни, сотни горныхъ ручьевъ. Они разбгутся всюду, эти ручьи, чтобы напоить красивыхъ, свободныхъ людей чистой, холодной влагой, они научатъ ихъ играмъ и шуткамъ…

— Кажется, мы его слишкомъ обидли, и онъ далъ течь, — сконфуженно сказалъ Южакинъ. — После болзни его следовало бы щадить.

— Не поминайте насъ лихомъ, Сандерсъ, — искренно попросилъ извиненія Крысаковъ. — Когда будете летть куда-нибудь въ пропасть, удерживайте себя за волосы или подмышки: это смягчаетъ ударъ.

— Осторожнее съ глетчеромъ, — предупредилъ Мифасовъ. — Не забывайте, что онъ движется, и прыгайте съ него лицомъ впередъ. Съ правой стороны.

— До свиданія, мои друзья, — просто отвтилъ я. — До свиданія, Крысаковъ, до свиданія, Южакинъ, до свиданія, Мифасовъ. Не надо слезъ, потому что я иду навстрчу свободнымъ людямъ. Не надо речей, потому что каждое ваше слово ничто въ сравненіи съ теми двумя, которыя принадлежатъ этимъ людямъ — швейцарцамъ.

Прощай маленькій Тироль, где набожность и экономія обнажила людямъ колнки, а природа научила только труду и глупенькимъ игрушечнымъ песенкамъ. Прощай!

Человкъ, не понимающій шутокъ. — Забытые люди. — Профессоръ музыки.

— Табакъ есть? Водка есть?

— Нтъ.

Прибытіе въ Швейцарію.

Въ послдній разъ оглядываюсь на Боденское озеро, и я въ Швейцаріи. А черезъ какихъ-нибудь три часа я буду въ Цюрихе — центре и самомъ большомъ городе маленькой, но лучшей въ міре страны.

— Мерштеттенъ!.. Мюльхаймъ!..

Противъ меня сердито уселся коренастый, пожилой человкъ въ широкополой шляпе, съ мужественнымъ лицомъ и выправкой военнаго.

— Сынъ свободной страны… Такой человекъ сшибъ стрелой яблоко съ головы сына, — подумалъ я.

Онъ, какъ будто, угадалъ мою мысль и, пронизавъ меня взглядомъ стойкихъ, срыхъ глазъ, въ которыхъ еще тлли искорки гнва, спросилъ по-русски:

— Скажите, не встрчались ли мы около Перми этакъ два года тому назадъ? Въ вагон? Я былъ въ военной форм и съ кадетомъ, а вы его кормили Гала-Петеръ… Не помните? Экая у васъ память куриная…

— Я многихъ кормилъ Гала-Петеръ, — обиженно сказалъ я.

— Ну, это неважно… Они вамъ покажутъ, мерзавцы… Швейцарцы…

— Простите, господинъ… полковникъ, — сухо возразилъ я. — Насколько я знаю…

— Да что вы знаете?! — нетерпливо перебилъ онъ. — Вашей племянниц кулакъ когда-нибудь подставляли? Подставляли?

— То-есть, какъ это кулакъ?

— Очень просто! Чтобы — когда она садилась, кулакъ подсовывали? Случалось?

— Надъ своей я этого не наблюдалъ, — откровенно сказалъ я.

— Не наблюдалъ! Ха-ха! А я вотъ только-только не наблюдалъ… Я бы ему саданулъ! Я бы ему по зобу-то свистнулъ!

Пыхтя и кряхтя отъ усилія держать себя въ границахъ, онъ продолжалъ:

— Хорошо еще, что племянница — сдержанная двушка, умница, только потомъ разсказала, когда поздъ ушелъ… «Знаешь, говоритъ, дядя, какъ сейчасъ надо мной подшутили?» — Не знаю. — Ищу я въ вагон мсто и вижу одно свободное, противъ двухъ дамъ, рядомъ съ ихъ кавалеромъ… Скоре туда… Трахъ! А онъ подъ меня кулакъ подставилъ. Такъ я до потолка и подпрыгнула. Больно, стыдно, а онъ заливается… Дамы тоже. А?!

— Неумстная шутка, — пробормоталъ я, сознавая въ душ, что ручей, обучавшій шуткамъ швейцарскаго кавалера, былъ не изъ самыхъ изысканны хъ.

— Вы находите! — ядовито прищурился господинъ и съ злобной ироніей кивнулъ въ уголъ вагона.

— Полюбуйтесь!

Тамъ, прикурнувъ къ стнк, дремало странное существо съ громаднымъ клубкомъ подъ подбородкомъ. Одна рука, свсившаяся, какъ плеть, медленно раскачивалась отъ толчковъ вагона, обремененная чудовищной, корявой, какъ кора дуба, кистью, другая лежала на колняхъ, сжатая въ темный, жесткій кулакъ.