Чтение онлайн

Удивительно, какъ вншность человка не гармонируетъ иногда съ содержаніемъ!.. Этотъ маленькій синій носъ, похожій на узелокъ на конц колбасы, эти жирныя дряблыя щеки, поставляющія потъ и сало на отвороты пиджака, животъ, вздувшійся отъ пива, кривые пальцы и… мозгъ.

Мозгъ коммерсанта, политика, если не философа.

И… козлы!

Я представилъ себ нашего Ваньку, часами глазющаго на небо или клюющаго носомъ, въ то время какъ другой человкъ, равный ему по соціальному положенію, впитываетъ въ себя весь — міръ, и мою душу наполнилъ стыдъ.

Стыдъ и глубокая симпатія къ этому некрасивому, неуклюжему труженнику, обладавшему кое чмъ большимъ, чмъ дешевая показная вжливость — жаждой знанія.

Она казалась неутолимой. Его тусклые глазки жадно скользили, пожирая одинъ листъ за другимъ, а вылетавшія изъ горла хриплыя восклицанія, то гнвныя, то радостно-изумленныя, заглушались перекатами кипвшаго на дн необъятнаго желудка пива.

— Есть что нибудь новенькое? — не выдержалъ я.

Мой вопросъ показался ему наивнымъ.

— Что-нибудь новенькое, сударь? Когда въ газет тридцать страницъ, не считая половинки кое-какого вздора въ конц, то должно быть что-нибудь новенькое? Особенно, въ такой газет, которую читаетъ весь городъ. Какъ вы думаете?

— Я предполагаю — что-нибудь особенное… — смешался я.

— У всякаго свое особенное, сударь — добродушно улыбнулся онъ… — Ну, вотъ, если хотите, — это должно удивить каждаго, — на улиц Гюлей продается за сто франковъ піанино… Что?

— Неужели вы еще и играете? — воскликнулъ я и представилъ себ строгую физіономію профессора музыки изъ Вантертура.

Толстякъ расхохотался.

— Разумется нетъ, сударь. Но разве это не интересно?.. Почти новое за сто франковъ?!..

— Такъ себ, — сказалъ я. — А что дальше?

— Дальше?.. Музикъ-директоръ продаетъ кухонную посуду… гм… — Онъ задумался. — Почему ему продавать кухонную посуду? Теперь?

— Онъ покупаетъ новую, изъ белаго металла, — нетерпеливо сказалъ я.

Мне начинало казаться, что толстякъ издевается.

— Покупаетъ новую?.. Странно. № 64. Хорошій диванъ, улица Леопаръ… Почти новое платье… Боже мой!

— Не надо, — остановилъ я его съ дружескимъ укоромъ: — Неужели вы серьезно думаете, что насъ, русскихъ, ничего не интересуетъ, кроме такой ерунды?

Его мутные глазки округлились.

— Ерунды?! — прошепталъ онъ. — Вы называете, сударь, ерундой, то, что можетъ понадобиться каждую минуту? Посуда, пальто, стулья? Почти новое піанино за сто франковъ?! Понимаете ли вы, что говорите, сударь? — Въ его голосе послышалась обида.

— Да ведь вамъ это не нужно? Вамъ лично? — мягко спросилъ я.

— Мне? Піанино? — онъ растерянно посмотрелъ на пять розовыхъ сосисокъ воткнутые въ тсто его ладони. — Да, да мн не нужно… Это слишкомъ дорогая мебель, сударь… Но мн можетъ понадобиться диванъ. Мн можетъ понадобиться посуда!!

Онъ торжествующе посмотрлъ на меня.

Я взялъ его газету, и мое сердце замерло. Это была сплошная публикація, за исключеніемъ послдней полустранички, посвященной всей вселенной. Я скользнулъ по ней глазами и узналъ, что въ Россіи отравился рабочій, въ Англіи потерпла аварію рыбачья шхуна… Скатился съ крыши французскій каменщикъ и произнесъ красивую рчь императоръ Вильгельмъ.

— Въ этой газет вы найдете все, что угодно, — самодовольно проговорилъ онъ. — Это самая интересная газета.

Онъ былъ правъ. На этихъ восьми зеленоватыхъ листахъ было все, что угодно. Предлагалось и требовалось, покупалось и продавалось. Старое и молодое, новое и потрепанное.

Мебель, посуда, скромные женихи и целомудренныя невсты, строгія вдовы, коровы, лошади, машины и зданія. Все это красовалось съ одинаковымъ достоинствомъ, съ сознаніемъ права быть проданнымъ и покупаться, точно и врно расцненное.

— И вы читаете это все? Цликомъ? — воскликнулъ я.

— Все!

Онъ посмотрлъ на меня съ высокомрно-хвастливой улыбкой и постучалъ по лбу, одной изъ своихъ сосисокъ.

— Для этого нужно имть время и кое-что здсь.

Потомъ опрокинулъ въ ротъ кружку и кинулъ въ пространство:

— Пива!

Это была миніатюрная старушка, лтъ семидесяти, фрау Мюллеръ, съ лицомъ, сморщеннымъ, какъ бумага для абажура.

Ея рдкіе белые волосы стягивались на затылк въ маленькій узелокъ, похожій на головку чеснока, а улыбка открывала дряхлый, глухонемой зубъ, упрямо сторожившій совершенно пустое помщеніе.

Моя хозяйка.

— Вы — русскій, — сказала она ласково и чуть-чуть лукаво, словно уличая меня въ простительной детской шалости. — Комнаты я вамъ сдать не могу.

— Извините, сударыня, — строго возразилъ я. — Въ вашей публикаціи не было этой приписки: «только не для русскихъ», какъ во многихъ другихъ. Иначе я бы не сталъ васъ безпокоить.

Она растерянно улыбнулась.

— Единственно, что въ ней было оговорено — это моя солидность и скромность. Скромный, солидный господинъ. Это — я.

— Возможно, — слабо согласилась она. — Какъ ваша фамилія?

— Сандерсъ.

— Господинъ Сандерсъ? Но, вдь, это иностранная фамилія?

Я скромно улыбнулся.

— Вотъ видите, фрау Мюллеръ, какъ опасно судить о человек по наружности.

— Вы долго будете жить? Только месяцъ?.. Русскій… 35 франковъ.

— Прекрасно.

— Только господинъ Сандерсъ…

Ея сухое личико приняло таинственное и стыдливое выраженіе.

— Только… безъ женщинъ, господинъ Сандерсъ, безъ женщинъ… Что? У меня въ прошломъ году такъ же жилъ одинъ русскій и платилъ сорокъ франковъ. Пять за невсту, вы понимаете?

— Они жили вдвоемъ?

Старушка надменно нахмурилась.

— Какъ вдвоемъ? Вы дурно думаете обо мн, господинъ Сандерсъ. Да, да, я васъ понимаю. У насъ также есть особы, которыя сдаютъ комнаты такимъ… такимъ… Которые живутъ такъ. Не мужъ, и не жена, а такъ… такъ…

Она краснорчиво помахала маленькой ручкой, похожей на связки сухого гороха.

— Вы сами знаете, что это такое.

Ей было тяжело это объяснить боле подробно.

— Понимаю, фрау Мюллеръ, — сказалъ я, — понимаю. И чрезвычайно радъ, что хоть въ вашей квартире могу считать себя избавленнымъ отъ встрчи съ людьми, живущими, извините меня… вдвоемъ. Я не изъ такихъ… Да!.. Такъ за что, смю спросить, вы брали съ нихъ сорокъ франковъ? Тридцать пять за комнату и пять?