Чтение онлайн

— Не люблю я, чивой-то, Тироля. Отчего у нихъ, братцы, колни голыя? Что это за обычай?

Посл недолгаго раздумья, я нершительно сказалъ:

— Я думаю — это въ цляхъ сохраненія тирольской нравственности…

— Причемъ тутъ нравственность?

— А какже! Мстность у нихъ гористая, мужчины же при объясненіи двицамъ въ любви обязательно становятся на колни.

— Ну?!

— Ну, а въ гористой мстности на голыя колни не очень-то встанешь.

— Это вздоръ! Нтъ ничего нелпе вашихъ теорій.

— Ну, а въ гористой мстности на голыя колни не очень-то встанешь.

— А у васъ никакихъ теорій, и вообще-то, нтъ.

— Вы думаете? А моя теорія причины приливовъ и отливовъ? Это не мысль, а молнія!

— Воображаю!

— Вы знаете, господа? По моему — на земномъ шар не хватаетъ воды. Все дло въ томъ, что два противоположныхъ берега океана можно сравнить съ головой и ногами спящаго человка, прикрытаго короткимъ одяломъ — океаномъ. Теперь: если натянуть короткое одяло на голову, обнажаются ноги, натянуть на ноги — обнажается голова. Такъ и океанъ — если тутъ приливъ, тамъ долженъ быть отливъ, Понятно?

— Садитесь! Два!

— Не два, а четыре.

— Идея. Кельнеръ! Еще четыре кружки.

— Я не хочу пива, — неожиданно сказалъ Сандерсъ, глядя на насъ помутнвшими глазами. — Мн нездоровится.

Мы засуетились, а больше всхъ Крысаковъ.

— Ну, вотъ! Говорилъ я, что вамъ не нужно было сть яицъ утромъ.

— Да причемъ тутъ яйца? Крысаковъ не медикъ, но у него своя стройная система распознанія болзней, и леченія ихъ; кром того, у него собственное ни у кого не заимствованное представленіе о человческомъ организм.

— Какъ, причемъ яйца? У васъ еще вчера была немного повышена температура. Крутыя яйца при повышеніи температуры являются бродильнымъ ферментомъ и, давя на печень, производятъ отливъ крови отъ сердца.

— Вотъ-то чепуха.

Крысаковъ разсвирплъ.

— «Чепуха»? Сначала не слушаете меня, а потомъ чепуха. Говорилъ я вчера, чтобы вы взяли холодную ванну? Говорилъ?

— Говорили.

— Ну, вотъ. А вы не взяли. У меня, батенька, отецъ докторъ.

— Наврное, прекрасный докторъ, — вжливо поддержалъ я. — Я думаю, тысячи его бывшихъ больныхъ возносятъ на томъ свт за него молитвы.

— Сандерсъ! Сейчасъ же въ постель! Мы поднимемся на финикюлер на гору, посидимъ съ полчасика и потомъ займемся вами.

Опечаленные, поднимались мы по головоломной дорог въ хрупкомъ вагончик на вершину горы.

Крысаковъ разсянно смотрлъ на зеленющій скатъ, сбгавшій къ серебряной рк и нсколько разъ бормоталъ про себя:

— Да, несомннно… Типичный брюшной тифъ. Безъ вспрыскиванія кокаиномъ не обойтись. Гм… Ножныя ванны.

Его красивое лицо съ орлинымъ носомъ было сумрачно.

Чтобы отвлечь его отъ печальныхъ мыслей, я спросилъ:

— Интересно, какой силой этотъ вагончикъ поднимается въ гору?

— Очень просто, — пожалъ плечами Мифасовъ. — Одинъ вагончикъ ползеіъ вверхъ, другой внизъ. Вотъ, который ползетъ внизъ, подымаетъ своей тяжестью первый, т. е. идущій вверхъ.

— Я не техникъ, — возразилъ я, — но здравый смыслъ мн подсказываетъ, что это не такъ. По твоей теоріи выходитъ, что вагонъ, ползущій внизъ, долженъ быть всегда въ нсколько разъ тяжеле, ползущаго вверхъ.

— Онъ и тяжеле.

— А какже тогда слдующая очередь, когда тяжелый долженъ ползти вверхъ, а легкій — внизъ?

— Очевидно, перекладываютъ какую нибудь тяжесть.

— Какъ же перекладывать, когда вагончики ни разу не сходятся вмст внизу или вверху.

— Ну, это уже дло техники. Я говорю только то, что знаю наврное.

— А я думаю, что тяга электрическая…

— Что?!! Ха-ха! Ну, и скажетъ-же, ей-Богу.

Посл выяснилось, что тяга, действительно, электрическая.

— Ну что? — безжалостно спросилъ я Мифасова. — Кто былъ правъ?

— Что? Ну, милый мой — мн, вообще, ни тепло, ни холодно, какая тамъ тяга. Вообще, не приставай ко мн.

Черезъ часъ Сандерсъ съ термометромъ подмышкой сидлъ, окруженный нами, и говорилъ:

— Ну, ребятки, плохо мн. Ужасно не хотелось бы умереть въ Тирол…

Сердца наши разрывались отъ тоски и жалости.

— Подумайте, господа, — сказалъ я. — Четыре иностранца, сыны бдной Россіи, заброшены судьбой въ далекую тирольскую дыру. И вотъ одинъ умираетъ, Какъ разъ тотъ самый, который хоть и не спша, но разговаривалъ по нмецки. Остаемся мы… Трое… Надо его хоронить, обычаевъ мы не знаемъ, положеніе отчаянное. Идемъ въ лсокъ, срубаемъ дерево, выдалбливаемъ гробикъ и кладемъ туда Сандерса… И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію. Три весельчака, понуривъ головы, въ черныхъ шапкахъ, плетутся за гробомъ четвертаго, влекомаго равнодушной ко всему тирольской лошадью… Это сатириконцы хоронятъ своего товарища… Опустили гробъ въ могилу… «Прощай, товарищъ! Недолго ты прожилъ среди насъ… Спи спокойно…»

И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію…

Крысаковъ всхлипнулъ, Мифасовъ сдлалъ видъ, что разсянно глядитъ въ окно; онъ махнулъ передъ лицомъ рукой, будто сгоняя съ него назойливую муху. Было тихо… Только слышалось тяжелое дыханіе Сандерса.

— Да… вернемся мы втроемъ… Первый разъ втроемъ! Придемъ въ свои комнаты. У стны сиротливо лежитъ чемоданчикъ Сандерса. Онъ ему уже не нуженъ! «А что, господа, — скажетъ тихо Крысаковъ, — вдь въ этомъ чемоданчик лежатъ деньжонки, которые Сандерсу уже не нужны. Не подлиться-ли намъ? Жаль, что онъ такого маленькаго роста, а то бы можно было и одеженкой его воспользоваться»…

— Я бы пива выпилъ, — неожиданно сказалъ больной.

Поднялась буря протестовъ.

Ршили сдлать такъ: мы съ Мифасовымъ узжаемъ немедленно прямо въ Штейнахъ, до котораго часъ зды, а Крысаковъ остается съ больнымъ въ Инсбрук.

— Я его вылчу! — сурово общалъ Крысаковъ.

— Онъ на меня все время кричитъ, — пожаловался больной. — Въ Дрезден чуть не поколотилъ меня…

— Какъ же васъ не бить? Представьте себ, господа, я ему говорю у васъ ангина, вамъ нужно сть для очищенія горла орхи, а онъ не хочетъ.

Съ тяжелымъ сердцемъ ухали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Съ тяжелымъ сердцемъ ухали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Крупный дождь… втеръ гнулъ деревья, шумлъ, метался и вылъ въ тсныхъ горахъ. У подножія одной изъ нихъ пріютился Штейнахъ.

До сихъ поръ мы вс не можемъ выяснить, почему, по какимъ соображеніямъ, дремлющій Сандерсъ включилъ Штейнахъ въ нашъ маршрутъ. Посл громаднаго, чудовищнаго Берлина, веселаго красиваго Мюнхена — эта таинственная дыра съ вымершимъ населеніемъ въ нсколько десятковъ человкъ — показалась намъ тюрьмой, тмъ боле, что горы со всхъ сторонъ окружили ее, стснили ее, сдавили ее.