Чтение онлайн

Помню крохотный вокзалъ, у котораго поздъ пріостановился на одну минуту, помню черный, какъ вакса, вечеръ, мокрую отъ дождя землю и абсолютное страшное безмолвіе.

Мы выползли со своими чемоданами, постояли минутъ пять и, наконецъ, въ ужас завыли:

— Треге-е-еръ!!

— Здсь нтъ трегеровъ, — отвтилъ намъ откуда-то съ неба неизвстно чей голосъ.

— О, чертъ возьми! Изво-о-озчикъ!!

— Здсь нтъ извозчиковъ, — отвтилъ тотъ-же безпощадный голосъ съ неба.

— Швейцаръ изъ гостинницы!!

— Швейцаровъ нтъ.

— Дайте намъ какого-нибудь человка.

И прозвучало похоронное:

— Здсь нтъ людей.

— Да вы то кто? Не человкъ?

— Я начальникъ здшней станціи.

— Гд вы?

— На верху. Во второмъ этаж.

— Посовтуйте, какъ намъ найти гостинницу?

— Идите прямо.

— Да тутъ заборъ!

— Идите влво.

— Тутъ тоже заборъ!

Проклятый начальникъ станціи неожиданно замолчалъ, будто ему заткнули платкомъ ротъ.

— Эй, вы-ы! Какъ васъ!! Тутъ забо-о-ры!

Дождь обливалъ насъ сверху, грязь хлюпала внизу подъ ногами… Молча, взвалили мы на плечи чемоданы, перелзли черезъ заборъ и наткнулись на какую-то дверь.

— Это что?

— Гостинница.

Такъ мы пріхали въ Штейнахъ. Пріздъ былъ невеселый, житье наше печальное и отъздъ угрюмый. Вс мы ко дню отъзда перессорились въ самыхъ разнообразныхъ комбинаціяхъ: Крысаковъ съ Сандерсомъ, я съ Сандерсомъ, Сандерсъ съ Мифасовымъ.

Вообще, долженъ признаться, къ стыду нашему, что ссорились мы частенько. При этомъ, ссора кого нибудь изъ насъ съ товарищемъ вызывала необычайное повышеніе симпатіи въ поссорившемся — къ остальнымъ. Другими словами, если X. разрывалъ отношенія съ Y, то къ Z онъ относился настолько повышенно нжне, насколько это чувство расходовалось раньше на Y.

Ничто въ мір не пропадаетъ и ничто вновь не появляется.

Самая тяжелая ссора случилась въ Берлин, когда Крысаковъ оказался на одной сторон, а мы трое — на другой.

Впечатлительный Крысаковъ выносилъ такое положеніе вещей только сутки… На другое утро онъ взялъ свой незакрывающійся чемоданъ, ящикъ съ красками и, скорбно понурившись, сказалъ Мит (единственному, съ кмъ отношенія были хороши):

— Митя! Проведи меня до вокзала… Я узжаю. Что ужъ тамъ… Пожили! Эхъ, эхъ…

Я не выдержалъ.

— Вы съума сошли! Куда вы узжаете?

Онъ опустился на чемоданъ и, ни на кого не глядя, подъ журчаніе Митиныхъ слезъ, сказалъ:

— Уду… Что жъ, и безъ меня проживете. Не бойтесь, я поздку не бросаю… Только эти четыре дня, что вы проживете въ Берлин — я посижу въ томъ благословенномъ мстечк, которое приглядлъ еще давеча.

— Какое мстечко! Что вы задумали?!

— Такое… Я думаю, тамъ будетъ тихо… Ни криковъ, ни попрековъ. Посижу тамъ одинъ. Можетъ, когда меня не будетъ, вы поймете.

— Ну, слушайте, это чертъ знаетъ что! Какое тамъ вы мстечко выбрали, не зная языка, съ вашимъ «битте-дритте»? Мы васъ не пустимъ!

— Нтъ ужъ, что ужъ тамъ. Митенька, бери чемоданъ. Теб не тяжело, милый Митя… дорогой Митечка?

По принятому обыкновенію, вся любовь и пріязнь изливалась теперь на единственнаго человка, который былъ съ нимъ въ хорошихъ отношеніяхъ — на Митю.

— Извини меня, Митенька, что я тебя затрудняю… Можетъ быть, мн самому лучше понести чемоданъ, а ты, Митя, отдохни.

Вокзалъ былъ въ двухъ шагахъ, и поэтому берлинцы могли любоваться диковинной, нелпой процессіей: впереди шагалъ плачущій, растроганный слуга съ чемоданомъ, сзади баринъ съ видомъ погребальной лошади, нагруженный ящикомъ для красокъ, а сбоку бжали три друга, умоляя непреклоннаго Крысакова одуматься, уговаривая и успокаивая его.

— Нтъ ужъ… не уговаривайте. Уду… не поминайте лихомъ!

— Ну, куда? куда вы дете? Въ какое мстечко?

— Сейчасъ узнаете.

Онъ подошелъ къ билетному окошечку и грустно сказалъ кассиру:

— Битте-дритте, эйнъ билетъ! Въ Фаркартенъ!

— Куда? — ахнули мы.

— Въ Фаркартенъ. Это, вроятно, такое мстечко подъ Берлиномъ. Я тутъ на доск прочелъ. Съ указательнымъ пальцемъ. Туда и поду. Ужъ вы не удерживайте. Разъ я облюбовалъ.

— Вы знаете, что такое фаркартенъ? — зловще спросилъ Сандерсъ.

— А что? можетъ быть, очень болотистое мсто?

— Нтъ. Фаркатенъ, значитъ — «дорожные билеты» (Fahrcarten).

— Митечка! — сказалъ Крысаковъ, помолчавъ. — Бери-ка, тащи назадъ чемоданъ. Битте-дритте!

Мы подхватили его подъ руки и съ заискивающимъ смхомъ повлекли обратно.

Къ сожалнію, впослдствіи частенько случалось, что у каждаго изъ насъ поочередно мутился разумъ, и онъ, забывъ дружбу, «собирался въ фаркартенъ»…

Заканчивая эту главу, искренно хочу крикнуть:

— Да здравствуетъ дружба! Долой проклятый фаркартенъ!

Городъ лни и музыки. — Cartolina postale. — Способъ Крысакова. — Способъ Мифасова. — Способъ Сандерса. — Демократія и аристократия. — Пиръ съ нищенкой. — Сандерсъ втягивается въ лихорадку. — Лченіе.

Мы въ Венеціи.

Если бы какой-нибудь геніальный писатель обладалъ такимъ совершеннымъ перомъ, что далъ бы читателю, не видвшему Венецiи, настоящее о ней представленіе, — такой писатель принесъ бы много несчастья и тоски читателямъ. Потому что узнать, что такое Венеція и не увидть ее — это сдлаться навки отравленнымъ, до самой смерти неудовлетвореннымъ.

Когда я пріхалъ въ Венецію, я подумалъ:

— А вдь милліоны людей живутъ и умираютъ, не видя Венеціи. Если бы они знали то, чего они лишены, жизнь ихъ потеряла бы краски и тоска по далекой невыразимой красот изсушила бы сердце.

Я пишу эти строки въ холодномъ угрюмомъ Петербург, но стоитъ мн только закрыть глаза, какъ я до послднихъ мелочей вижу Венецію. Она врзалась въ память неизгладимо, я по ней тоскую и мечтаю, какъ о далекой прекрасной любовниц, свиданіе съ которой сдлаетъ меня снова счастливымъ.

Я закрываю глаза…

Мягкій густой вечерній воздухъ, нжащій, какъ прикосновеніе, невыразимая истома во всемъ тл; хочется встать въ гондол и закричать отъ полноты настоящего наслажденія и счастья. Но не встаешь… Наоборотъ, развалившись на уютныхъ подушкахъ, погружаешься въ блаженную неподвижность и всмъ тломъ, всми органами, всми порами впитываешь въ себя лнивый, теплый, сладкій воздухъ, сладкую псню, лниво доносящуюся издалека, и молчишь, молчишь… Черная густая вода тихо журчитъ за гондолой, нжно плещетъ весло лниваго парня на корм и таинственно молчатъ сбжавшіеся къ вод старые-престарые дома, среди которыхъ скользитъ тихая лниво-проворная гондола. Узенькій каналъ кончился… Надъ головой мелькнулъ еле-видимый изгибъ мостика — и мы выносимся на широкій Canale Grande. Здсь широкое, пышное небо чернымъ бархатомъ разметалось надъ нами и застыло, усянное рдкими сверкающими осколками-звздами. И внизу плещется черная теплая, слпая вода и плыветъ далеко по каналу нжная, сладострастная серенада оттуда, гд цлый снопъ огней, фонариковъ собралъ полчища гондолъ, какъ свча собираетъ мотыльковъ. Какія то фигуры мелькаютъ на огненномъ фон и изрдка псню прорзаетъ смхъ и веселый говоръ.