Чтение онлайн

— Дло въ томъ — я не знаю, что со мной сделалось, но я сразу сталъ понимать по итальянски.

— Какъ такъ? Почему?

— Видите-ли, около той «двушки у вратъ» стоитъ публика. Вдругъ кто-то изъ нихъ заговорилъ — и я сразу чувствую, что понимаю все, что онъ говоритъ!

— Какой вздоръ! Этого не можетъ быть.

— Увряю васъ! Другой ему отвтилъ — и что-же! Я чувствую, что понялъ и отвтъ.

— Тутъ что-то не ладно… Пойдемъ къ нимъ!

Мы подошли…

— Слышите, слышите? Я прекрасно сейчасъ понимаю о чемъ они говорятъ… О томъ, что такой сюжетъ, они уже встрчали въ Рим… Хотите, я вамъ буду переводить?

— Не стоитъ. Это излишне.

— По… почему?

— Потому что они говорятъ по русски.

Мифасовъ оглядлъ фигуру смущеннаго Крысакова и уронилъ великолпное:

— Удивительно, какъ вы еще понимаете по русски.

Путь изъ Генуи въ Ниццу былъ ужасенъ. Отвратительные, грязные вагоны, копоть, духота.

Вс мы грязные, немытые — и умыться негд.

димъ ветчину, разрывая ее пальцами, и пьемъ кьянти изъ апельсиныхъ шкурокъ и свернутыхъ въ трубочку визитныхъ карточекъ.

Солнце склонялось къ закату. Вс мы сидли злые, мрачные и все время поглядывали подстерегающими взорами другъ на друга, только и ожидая удобнаго случая къ чему-нибудь, придраться.

Въ вагон сразу стемнло.

— Удивительно, какъ на юг быстро наступаетъ ночь, — замтилъ Мифасовъ.

— Не успешь оглянуться, какъ уже и стемнло.

— Удивительно, какъ вы все знаете, — саркастически замтилъ Сандерсъ.

— Въ васъ меня удивляетъ обратное, — возразилъ Мифасовъ.

Вдругь въ вагон стало проясняться, и опять дневной свтъ ворвался въ окно.

— Удивительно, — захихикалъ Сандерсъ, — какъ на юг быстро свтлетъ.

Поздъ опять нырнулъ въ туннель.

— Удивительно, — сказалъ Крысаковъ, — какъ на юг быстро темнетъ…

— Чертъ возьми, — проворчалъ Сандерсъ, — какъ быстро время летитъ. Сегодня только выхали и уже прошло три денечка.

— Опять темнетъ! Четвертая ночка!

— А вотъ уже и разсвтъ… Четвертый денечекъ. Съ добрымъ утромъ, господа.

Угрюмо озираясь, сидлъ затравленный Мифасовъ.

Чмъ дальше, тмъ туннели попадались чаще, и до границы мы прохали ихъ не меньше сотни.

Когда, по выраженію Крысакова «наступила ночка», я вдругъ почувствовалъ, что какое то тяжелое тло навалилось на меня и стало колотить меня по спин. Я съ силой ущипнулъ неизвстное тло за руку, оно взвизгнуло и отпрыгнуло.

Поздъ вылетлъ изъ туннеля — вс смирно сидли на своихъ мстахъ, апатично поглядывая другъ на друга.

— Хорошо-же, — подумалъ я.

Едва только поздъ нырнулъ въ слдующій туннель, какъ я вскочилъ и сталъ бшенно колотить кулаками, куда попало.

— Ой, кто это? Черртъ!

Опять свтло… Вс сидять на своихъ мстахъ, подозрительно поглядывая другъ на друга.

— Кто это дерется? Что за свинство, — спросилъ сонный Сандерсъ.

— Дйствигельно, — подхватилъ я, — безобразіе! Вести себя не умють.

Тьма хлынула въ окна. И опять поднялась въ вагон неимоврная возня, ревъ, крики и протесты.

— Стойте! — раздался могучій голосъ Крысакова. — Я поймалъ того, который насъ бьетъ. Держу его за руку… Нтъ, голубчикъ, не вырвешься!

Засіялъ свтъ и — мы увидли, бьющагося въ Крысаковскихъ рукахъ Сандерса.

Вс набросились на него съ упреками, но я замтилъ, какъ змилась хитрая улыбочка на губахъ Мифасова.

Отъ Монте-Карло къ намъ въ купе подсли дв француженки.

Одна изъ нихъ обвела насъ веселымъ взглядомъ, и вдругъ нахлобучила Крысакову на носъ его шляпу.

— Ура! — гаркнулъ Крысаковъ изъ подъ шляпы. — Отсел, значитъ, начинается прекрасная Франція!

Ницца — небольшой городокъ, утыканный пальмами.

Мы попали въ него въ такое время, когда все прізжее народонаселеніе состояло изъ шести человкъ: насъ четырехъ и тхъ двухъ француженокъ, которыхъ мы встртили въ вагон.

У бдняжекъ, очевидно, въ сезон были такія плохія дла, что ухать было не на что и, поэтому, он влачили вдвоемъ жалкое существованіе, надясь на случай.

Но случай не подвертывался, потому что, кром насъ никого не было, а наши принципы удерживали насъ, отъ легкомысленныхъ поступковъ и преступнаго общенія съ женщинами.

Намъ не нужно было тратить много времени, чтобы замтить, что вся Ницца живетъ только нами и для насъ; вс гостинницы были закрыты, кром одной, въ которой жили мы; вс извозчики бездельничали, кром двухъ, которые возили насъ, магазины отпирались для насъ, музыка по праздникамъ на площади гремла для насъ, и только легкомысленныя бабочки, кружившіяся около насъ, были вн этого распорядка — спросъ на женскую привязанность стоялъ до смшного низко.

Когда мы узжали, было такое впечатлніе, что душа Ниццы отлетаетъ и тло сейчасъ замретъ въ послдней агоніи.

Въ Парижъ! Въ Парижъ!

Тоска по родин. — Мы четверо. — Призракъ голода. — Муки. — 14 іюля. — Лирическое отступленіе. — Деньги отыскиваются. — Послднія усилія. — Драка. — Побда. — Въ Россіи! — Послднее mercі…

Налиболе остро это началось съ Парижа.

Первымъ былъ пойманъ Мифасовъ; пойманъ на мст преступленія, въ то время, когда, сидя въ маленькомъ кафе на бульвар Мишель, и увидя насъ, пытался со сконфуженнымъ видомъ спрятать въ карманъ клочекъ бумаги.

— Погодите! — строго сказалъ Крысаковъ. — Дайте-ка сюда. Ну, конечно, я такъ и подозрвалъ…

Это былъ обрывокъ русской газеты.

— А наше слово? Наше слово — не читать русскихъ газетъ, не вспоминать о Россіи, не пить русской водки?..

Опустивъ голову, смущенно шаркалъ ногой по цементному полу Мифасовъ.

Вторымъ попался Сандерсъ.

Однажды, идя по улиц впереди него, и неожиданно оглянувшись мы, замтили, что онъ, отмахнулся два раза отъ какого-то попрошайки, а потомъ вдругъ остановился, прислушался къ его словамъ, и лицо его, какъ будто очарованное сладкой музыкой, распустилось въ блаженную улыбку.

— О! — сказалъ Сандерсъ, — вы говорите — вы русскій! Неужели? Не обманываете-ли вы меня?

— Русскій! Ей Богу! Поврьте третій день уже хожу — ни шиша…

— Какъ? Какъ вы сказали? «Ни шиша?» О, это очень мило! Какое образное русское слово! Это очень хорошо, что вы русскій. Это благородно съ вашей стороны!