Чтение онлайн

Недоконченный этюдъ «Голодающіе въ Индіи», снова реставрированный въ сторону худобы и нищенства — смутно бллъ на стол своими страшными скелетообразными фигурами.

— Мама, мама, — прошепталъ я. — Знаешь-ли ты, что испытываетъ твой сынъ, твой милый первенецъ.

— Постойте, сказалъ — Мифасовъ, очевидно, посл долгой борьбы съ собой. — У меня есть тоже мать и я не хочу, чтобы ея сынъ терплъ какія нибудь лишенія. Въ тотъ день, когда голодъ подкрадывался къ намъ — у меня были запрятанные 50 франковъ. Я спряталъ ихъ на крайній случай… на самый крайній случай, когда мы начнемъ питаться кожей чемодановъ и безвредными сортами масляныхъ красокъ!.. Но больше я мучиться не въ силахъ. Музыка играетъ такъ хорошо и улицы оживлены, наполнены веселыми лицами… сотни прекрасныхъ дочерей Франціи освщаютъ площади свтомъ своихъ глазъ, ихъ мелодичный смхъ заставляетъ сжиматься сердца сладко и мучи…

— По 12 съ половиной франковъ, — сказалъ Сандерсъ. — Господа! Умываться, бриться! Чортъ возьми! Да здраствуетъ Бастилія!

И мы, какъ подтаявшая льдина съ горы, низринулись съ лстницы на улицу.

Какое то безуміе охватило Парижъ. Вс улицы были наполнены народомъ, звуки трубъ и барабановъ прорзали волны человческаго смха, тысячи цвтныхъ фонариковъ кокетливо прятались въ темной зелени деревьевъ и теплое лтнее небо разукрасилось на этотъ разъ особенно роскошными блистающими звздами, которыя весело перемигивались, глядя на темные силуэты пляшущихъ, пьющихъ и поющихъ людей.

Бшенное веселье сатириконцев вкуп съ парижанами — 14 Iюля.

Милый, прекрасный Парижъ!.. Русская полиція впала-бы въ острое помшательство, увидвъ такую анархію и безпорядокъ:

— Какъ, танцуютъ на улиц? Играютъ оркестры?! Нарушеніе тишины! Незаконное сборище! 128 статья! 359 параграфъ! До трехъ мсяцевъ безъ замны штрафомъ. Казаковъ! Разогнать!

Невроятнымъ кажется такое веселье русскому человку, ротъ котораго заткнуть дюжимъ кулакомъ будочника, а ноги связаны тысячью обязательныхъ постановленій.

Бдная, темная Русь!.. Когда же ты весело запляшешь и запоешь, не оглядываясь и не ежась къ сторонк?

Когда твои юноши и двушки беззаботно сплетутся руками и пойдутъ танцовать и выдлывать беззаботные скачки, не рискуя доскакать до холодной Якутской области или Акатуя или Зерентуя, или еще какого нибудь мста, имена же ихъ Ты, Господи, вси?..

Желтыя, красныя, зеленыя ленты серпантина взвиваются надъ толпой и обвиваютъ намченную жертву, какую нибудь черномазую модистку или простоволосую двицу, ошалвшую отъ музыки и веселья.

На двсти тысячъ разбросаетъ сегодня щедрый Парижъ бумажныхъ лентъ — цлую бумажную фабрику; милліонъ сгоритъ на фейерверкъ и десятки милліоновъ простъ и пропьетъ простолюдинъ, празднуя свой національный праздникъ.

Сандерсъ тоже не дремлетъ. Онъ нагрузился серпантиномъ, какими-то флажками, бумажными чертями и самъ, вертлявый, какъ чертъ, носится по площади, вступая съ двицами въ кокетливыя битвы и расточая всюду улыбки; элегантный Мифасовъ взобрался верхомъ на карусельнаго слона и летитъ на немъ съ видомъ завзятаго авантюриста. Мы съ Крысаковымъ скромно пляшемъ посреди маленькой кучки поклонниковъ, вполн одобряющихъ этотъ способъ нашего уваженія къ французамъ. Пискъ, крики, трубный звукъ и ревъ карусельныхъ органовъ.

А на другое утро Сандерсъ, найдя у себя въ карман обрывокъ серпантина, скорбно говорилъ:

— Вотъ если-бы такихъ обрывковъ побольше; склеить-бы ихъ, свернуть опять въ спираль, сложить въ руло и продать за 50 сантимовъ; двадцать такихъ штучекъ изготовить — вотъ теб и 10 франковъ.

Крысаковъ вдругъ открылъ ротъ и заревлъ.

— Что съ вами?

— Голосъ пробую. Что если пойти нынче по кафе и попробовать пть русскія національньія псни; франковъ десять, я думаю, наберешь.

— Да вы умете пть такія псни?

— Еще бы!

И онъ фальшиво, гнусавымъ голосомъ заплъ:

— Если-бы были гири, — скромно предложилъ я. — Я могъ бы на какой нибудь площади показать работу гирями… Мускулы у меня хорошіе.

— Неужели, вы бы это сдлали? — страннымъ, дрогнувшимъ голосомъ спросилъ Сандерсъ.

Я вздохнулъ.

— Сдлалъ-бы.

— Гмъ, — прошепталъ онъ, смахивая слезу. — Значитъ, дло, дйствительно, серьезно. Вотъ что, господа! Мифасовъ беретъ деньги на случай питанія масляными красками и кожей чемодановъ. Я заглянулъ дальше; на самый крайній, на крайнйшій случай, — слышите? — когда среди насъ начнетъ свирпствовать цынга и тифъ — я припряталъ кровные 30 франковъ. Вотъ они!

— Браво! — крикнулъ, оживившись, Крысаковъ. — У меня какъ разъ цынга!

— А у меня тифъ!

Мифасовъ сказалъ:

— Тутъ… на углу… я…

— Пойдемъ!

Грохотъ восьми ногъ по лстниц разбудилъ тишину нашего мирнаго пансіона.

Изъ альбома Крысакова. Уличные гимнасты.

Когда мы были въ «кабачк мертвецовъ» и Сандерсъ, уходя, сказалъ шутовскому привратнику этого кабачка, гд слуги поносили гостей, какъ могли: «прощайте, сударь», — тотъ отвтилъ ему привычнымъ, заученнымъ тономъ — «прощайте туберкулезный!»

Конечно, это была шаблонная шутка, имвшая успхъ въ этомъ заведеніи, но сердце мое сжалось: «что если въ самомъ дл слабый здоровьемъ Сандерсъ заболетъ съ голодухи и умретъ?..»

Послдніе десять франковъ ухлопали мы на это кощунственное жилище мертвыхъ, будто бы для того прійдя сюда, чтобы привыкнуть постепенно къ неизбжному концу.

— Удивляюсь я вамъ, — сказалъ мн Крысаковъ. — Человкъ вы умный, а не догадались сдлать того, что сдлалъ каждый изъ насъ! Припрятать деньжонокъ про запасъ. Вотъ теперь и голодай. До открытія банковъ два дня, а я уже завтра съ утра начинаю питаться верблюжьимъ хлбомъ.

— Чмъ?

— Верблюжьимъ хлбомъ. Въ Зоологическомъ саду верблюдовъ кормятъ. Я пробовалъ — ничего. Жестко, но дешево. Хлбецъ стоитъ су.

— Ну, — принужденно засмялся я. — У васъ, вроятно, у кого нибудь найдется еще нсколько припрятанныхъ франковъ — «уже на самый крайній случай — чумы или смерти».

— Я отдалъ все! — возмутился Мифасовъ. — Запасы имютъ свои границы.

— И я.

— И я!

— Я тоже все отдалъ, — признался я. — Натура я простодушная, безъ хитрости; я не позволю утаивать что нибудь отъ товарищей «на крайній случай». А тутъ — чмъ я вамъ помогу? Не этой же безполезной теперь бумажонкой, которая не дороже обрывка газеты, разъ вс мняльныя учрежденія закрыты.