Экзамен
Шрифт:
под плотную, вместе с тем тонкую и легкую ткань ее батника, продолжая свое умопомрачительное скольжение уже под легкой материей. Мои торопливые руки взметнулись наверх, к ее груди, и обнаружили чудненький бюстгальтер, гладкий и скользкий, наверное, из шелка или из чего-нибудь подобного. К сожалению, в названиях и текстуре тканей я не силен. Он был приятен на ощупь. Но что может поспорить с несравненным естеством человеческого тела!
Незнакомка, словно кошка изогнулась, напряженно и призывно, и я возобновил скольжение своих рук, направляя их нервное движение к низу.
Да! Фигурка у моей незнакомки была отменная. Вообще, Девушка была худенькой и стройной. Тонкая талия лишний раз подчеркивала прелестную притягательность ее широких бедер. И вот наконец-то мною был поднят последний занавес. Мои пальцы оказались на пушистой лужайке, пышная поросль которой была аккуратно подстриженной и представляла собой, скорее всего, ухоженный английский газончик.
Для меня это было в нови. Данное обстоятельство стало еще одной малой песчинкой, что упала на чашу благосклонности к моей незнакомке. Да, вот, наверное, из таких мелочей и складываются симпатии и антипатии. Вот только на моей чаше весов человеческих отношений перемешались симпатичные песчинки к Наденьке и к моей таинственной молчальнице. Я все-таки не был уверен, что это Наденька. В то же время у меня не было уверенности в обратном. Да, если говорить честно, то в тот момент я об этом уже не думал.
Я ощущал себя Колумбом. Если не им, то неким мореплавателем, проведшим в море бесчисленное количество дней и истосковавшимся по земной тверди, прохладным прикосновениям ее травы и листвы деревьев, бестолковому гомону птиц, мореплавателем, который не в силах больше переносить бесконечные морские просторы, полные печального одиночества. И вот передо мной открылся чудесный берег неизвестной страны и мой корабль подгоняемый ветром безудержного желания, неумолимо стремится к нему. И пусть легкая дымка, скрывающая берега, не позволяет достоверно определить "Индия" это или Новая земля, имя которой мне еще предстоит установить, Это казалось уже не столь важным. После долгих и изнурительных скитаний я жаждал сойти на этот благословенный берег, оказаться в его сени, прикоснуться к его тайнам и откровениям, получить отдохновение и покой.
И чудесная страна, оценив мое безрассудство, благодарно приняла меня. Корабль мягко ткнулся в покрытый шёлковой травой берег и волны прибоя ласково подхватили его и закачали мерно и плавно.
И мнилось мне в этих движениях желание вдруг обретенной земли оставить, приковать к себе навсегда, навечно! И я был не против. Я был согласен...
Кричала пронзительно и призывно чайка в синем и бездонном небе. Скрипела мачта, стонал корабль, елозя днищем по песчаной отмели. Умиротворенно всхлипывало и вздыхало море...
И вот наконец-то все успокоилось. Отскрипели старенькие перила. Стихли наши полуприглушенные вскрики и вздохи, что испуганными птицами метались в клетке гулкого и каменного подъезда. Мы стояли примолкшие и умиротворенные, прислушиваясь как успокаивается в наших жилах только что кипевшая кровь, когда у входной двери раздалось знакомое похныкивание и успокаивающий речитатив: "А вот сейчас мы придем домой. Мама Сашеньку покормит". Мы едва успели привести себя в порядок.
Прелестная незнакомка подхватила брошенные нами вещи, сунула мне в руки пакет и трость, и мы благопристойными гражданами чинно проследовали мимо входившей в подъезд мамаши.
На улице мы двинулись в обратном направлении. Поначалу я еще надеялся, что приключения мои не закончены. Но нет. Мы шли все теми же дворами, все теми же поворотами. Мои попытки вновь завязать разговор-- ничем не увенчались. Спутница моя в ответ лишь улыбалась, я чувствовал это по ее дыханию, да поглаживала меня по руке. Я тоже улыбался. На душе было светло и покойно и без каких-то слов. Да и к чему они, когда все и так сказано на языке сердца. По большому счету слова были не нужны. Они были лишними и я это чувствовал. Произнося их, я, словно расплескивал свое возвышенное настроение, казалось, что вместе со словами в воздухе растворяется эйфория, та часть души, которую мне подарила она. поэтому я смолк, прекращая свои бестолковые расспросы. Зачем?! Все и без того было ясно и понятно. Так мы шли и улыбались. Улыбались друг другу и окружающим.
Словно обрадовавшись встречи с нами, затрезвонил подходящий трамвай. Мы как раз остановились на остановке. Ее пальцы соскользнули с моего локтя.
– Когда мы еще встретимся?-- Забеспокоился я, предчувствуя неизбежное расставание. Но моя спутница опять промолчала. В ответ лишь она, в прощальном жесте, как мне показалось, нежно и печально провела ладонью по моему предплечью. И все-таки! последний момент, когда ее каблучки уносились прочь, я услышал едва уловимое: "Удачи". Моему ликованию не было предела. Ведь на экзамене я уже слышал это самое "удачи". Да и уходила она насколько я успел услышать в сторону универа.
"Это была Надя!
– - думал я, забираясь в трамвай.
– - Конечно, мы еще встретимся! Я найду тебя, чего бы мне это ни стоило!"...
На конечной остановке я не пошёл на площадь, где была автобусная стоянка 101 и 111 маршрутов. Возвращаться в общежитие не хотелось. Я был преисполнен радостных чувств, ярких, как солнечный день, тихих, как прохладная ночь и вселяющих надежду, как раннее утро. И эта нечаянная радость звучала во мне слабыми отголосками тончайшей струны. Поэтому мне казалось, если я сейчас вернусь домой, то общежитская обыденность безжалостно оборвёт эту тончайшую звонкую нить мироздания, рождающую во мне эти светлые чувства. Мне хотелось, как можно дольше побыть наедине с этими новыми ощущениями, ощущениями причастности к чему--то сокровенному, зарождению чего--то нового и светлого, ощущению приобретения и надежды. Ведь я наконец--то встретил ЕЁ! И пусть пока все неопределённо, но я её все--таки встретил!
В подобном состоянии прибывает, наверное, природа, ночной безбрежный океан, или бескрайняя тайга, проводившие за горизонт только что согревавшее их солнце, и затихших в трепетном ожидании его нового восхода. Не знаю, насколько верно мне удалось описать моё тогдашнее состояние, но даже мне самому все эти слова кажутся помпезными и вычурными, а самое главное, неточными. Все равно, что расплывчатые мазки на картинке пятилетнего ребёнка. Как бы там ни было, мне хотелось побыть наедине со своими чувствами, поэтому уже через каких--то пятнадцать минут электричка увозила меня на Санаторную, одну из железнодорожных станций в санаторно--курортном пригороде нашего краевого центра. Красивые виды, благоустроенный берег, удобный железнодорожный транспорт, все это превратило Санаторную в излюбленное место отдыха не только горожан, но и жителей близлежащих населённых пунктов и пунктиков, рассыпанных вдоль железной дороги. Ещё бы, санаторно--курортная зона союзного значения.
Море на Санаторной находилось в метрах ста пятидесяти от железнодорожных путей. Я спустился с платформы и по асфальтированной дорожке двинулся к пляжу, на плеск волны, детские радостные визги, глухие удары по мячу и вскрики играющих в волейбол. Дойдя до границы асфальта, за которой начиналась песчаная полоса пляжа, я повернул направо и двинулся к лодочной станции. Там, как всегда, надрывался громкоговоритель. "Над нашим домом целый год мела метель, и дом по крышу замело", -- хрипя и булькая, извергал он на головы отдыхающих популярную тогда песню Машины времени. В такой солнечный и жаркий день слова песни звучали забавно. Невольно я представил Макаревича в треухе, тулупе и валенках и содрогнулся. В такую жарищу даже представлять подобное было нестерпимо. Мой лоб покрылся испариной, меж лопаток скользнула вниз тонкая струйка пота, уши заложило. Мне стало дурно, словно вся эта зимняя одежонка была на мне. Я ускорил шаг. Скорей, скорей в воду! Не доставало получить ещё солнечный удар. Бедный, бедный Кола Бельды. Говорят, что вот он точно свалился в обморок в своих меховых нарядах во время вьетнамских гастролей.
У ворот лодочной станции я свернул к морю и вдоль деревянного забора спустился к воде. Сюда я, как правило, приезжал купаться в одиночку, когда к морю выбраться было не с кем. Это был мой укромный уголок и нравился он мне тем, что где бы я ни оказался во время купания, по звуку доносящихся песен я легко мог найти забор, на котором обычно оставлял свои вещи. Для этого мне достаточно было выбраться из воды поближе к громкоговорителю и двигаться вдоль линии прибоя в его направлении.
Скинув с себя одежду, и повесив её на штакетник, я вошёл в воду. Я не стал, как обычно барахтаться у берега, натыкаясь на купающихся граждан, а поплыл в море. В тот день мне казалось всё По плечу. Плыл долго и самоотверженно. Лишь, когда руки и ноги стали наливаться свинцовой тяжестью, повернул обратно. И здесь, как на зло, на лодочной станции смолк громкоговоритель. В общем, ничего страшного, но все--таки! Береговая линия прослушивалась чётко, и я потихоньку загребал в её направлении. Периодически я погружался под воду, промеряя глубину. Сначала мне было с ручками, затем по кисти, потом по локти, а после глубина перестала изменяться. Я понял, что сбился с курса, и что мне необходимо менять своё направление. И делать это надо было незамедлительно, поскольку от усталости я еле--еле шевелил одеревеневшими руками. Выбрав в качестве ориентира самые близкие и громкие голоса, я из последних сил поплыл в их сторону. Но, увы! Это оказались купальщики. Радостно барахтаясь в воде, они перекидывались в мяч. Мяч -- вот что ввело меня в заблуждение. Я погрузился под воду. Глубина была мне по макушку. Берег был со всем близко! Но где?! Нужно было снова менять направление. Теперь радостное многоголосие охватывало меня полукругом. В любом случае я бы добрался до спасительного берега, но мне нужна была перпендикулярная прямая, то есть кратчайшее направление. У меня ещё оставались какие--то крупицы силы, поэтому я не стал спрашивать у купальщиков о спасительном перпендикуляре, а забрал немного в сторону. Но уже через несколько минут пожалел о своём поступке. Последние силы истаяли. Рядом никого не было. А глубина была мне по брови. Я хлебнул морской воды раз, другой, третий. Во рту появилась неприятная горечь, начались рвотные позывы. Я закашлялся. Признаться, я порядком струхнул. Судорожно взмахнув руками, я рванулся вперёд и попытался ещё раз встать на ноги. Про себя же решил, что если и в этот раз на дно не встану, то буду взывать о помощи. Однако, случилось чудо! Наконец--то я обрёл под ногами опору. Я стоял на цыпочках, запрокинув голову, и дышал, дышал, дышал. Никогда ещё в жизни воздух не казался мне таким чистым и сладким. Хорошо, что ещё море тогда было спокойным, не было крупной волны.