Экзотики
Шрифт:
— Tr`es joli! — воскликнулъ Загурскій.
— Деньги счастья не даютъ, — какъ бы извинилась она. — А несчастье приносятъ.
— Да… Я нчто такое, будучи семи лтъ, переписывалъ изъ книги въ тетрадь, когда учился писать… — комически-серьезно заговорилъ Загурскій. — И долженъ сказать, что я выучился это писать, но не выучился этому врить… За то я люблю поговорку: «бдность есть мать всхъ пороковъ». А девизомъ, правиломъ въ жизни я поставилъ себ: Dix millions. Si non…
— Le suicide? — воскликнула Эми.
— Vingt! — добавилъ Загурскій.
Вс разсмялись, дружно и громко, какъ еслибы это была самая тонкая и замысловатая острота.
— Вы бы тогда, графъ, стали богачомъ на цлыхъ десять лтъ, — вступилась баронесса Вертгеймъ. — Загурскій, смясь, перешелъ къ ней на диванчикъ и что-то шепнулъ. Она укоризненно покачала головой, какъ на ребенка за шалость. Мойеръ тотчасъ поднялся и присоединился къ хозяйк. Съ ней Мойеръ разговаривалъ всегда на ея родномъ язык. Проживъ всю юность въ Бухарест, онъ даже выдавалъ себя за румына по происхожденію.
— Вы мн общали, виконтесса, что я увижу у васъ сегодня американку съ сотней милліоновъ.
— Да. Увидите. Она непремнно прідетъ… Часъ назадъ я перестала ее ждать. А теперь знаю, что она будетъ… наврно.
— Почему… Вы судите будто по признакамъ, по какому-то особому барометру.
— Именно, — улыбнулась молодая румынка своими пунцовыми пухлыми губами. — Магнитъ, притягивающій миссъ Окай — здсь… Она, всякій день бывая у него, все-таки не пропуститъ случая видться и вечеромъ.
— Кто такой? — оживился журналистъ.
— Чужая тайна… Какъ же мн ее выдать… Впрочемъ, извольте… Онъ теперь слъ въ карты играть. Покуда… Какъ она явится — онъ броситъ карты… Іодакъ…
— Скульпторъ Іодакъ? Здсь? Мн бы очень хотлось его видть. Но что же общаго между ними? Онъ врно длаетъ ея бюстъ и chemin faisant влюбился?..
— О, нтъ… Въ немъ слишкомъ много зстетическаго чувства, чтобы ршиться на первое… Бюстъ миссъ Скай? Oh, Dieu! Ея лицо изъ благо мрамора?
И виконтесса добродушно разсмялась.
— Какъ понять, виконтесса? Oh, Dieu или odieux?
— Увидите… Нтъ… Въ натур, впрочемъ. Ca passe encore? У нея большіе и добрые глаза. Un air doucereux.
— Doucereux est souvent — fade.
— Нтъ. Она мила и симпатична… Но тотъ же носъ, или тотъ же ротъ — изъ мрамора?.. Іодакъ не ршился бы. Нтъ, она просто беретъ у него уроки.
Въ эту минуту молодой человкъ съ оливковымъ цвтомъ лица и щелками вмсто глазъ подошелъ въ хозяйк дома съ глубокимъ поклономъ. Онъ только-что пріхалъ. Это былъ секретарь японскаго посольства, виконтъ Фушигама.
III
Журналистъ прошелъ въ комнату, гд играли въ карты. Зеленыхъ столовъ оказалось не мало, и за которымъ былъ скульпторъ — узнать было мудрено… Мойеръ завидлъ двухъ знакомыхъ за вторымъ столомъ, подошелъ и поздоровался.
— Monsieur le baron, — произнесъ онъ, вжливо кланяясь передъ однимъ изъ трехъ партнеровъ.
Это былъ пожилой и плотный господинъ, смахивавшій на военнаго, блокурый, съ большой плшью во все темя, съ предлинными усами и съ особенно добродушнымъ выраженіемъ лица.
Онъ оглянулся и небрежно подалъ руку… На мгновенье, при вид Мойера, лицо его стало сурове.
— Сегодня я могу, баронъ, исполнить мое общаніе… Дать вамъ объясненіе насчетъ замтки, которую напечатали у насъ въ газет. То, о чемъ мы говорили послдній разъ, — правда.
— C'est bon! — кратко отозвался этотъ свысока и какъ бы говоря: «Хорошо! Посл. Не здсь»!
Это былъ баронъ Герцлихъ, банкиръ, полу-русскій, полу-нмецъ, въ дйствительности еврей, родомъ изъ Познани, но воспитанный въ Петербург.
Онъ былъ крупной личностью въ финансовомъ мір, не столько количествомъ своихъ милліоновъ, которыхъ было около двадцати, сколько особымъ, такъ сказать, интернаціональнымъ или космополитическимъ характеромъ его банкирскаго дла. У него были связи и дла во всхъ главныхъ столицахъ Европы, а на петербургскомъ денежномъ рынк онъ былъ даже авторитетомъ.
Мойеръ хотлъ уже отойти, чтобы, встртивъ кого-либо изъ знакомыхъ, попросить указать ему скульптора.
По въ то же мгновенье баронъ Герцлихъ обернулся къ своему правому партнеру и вымолвилъ:
— Если бы вы, мой милый Іодакъ, длали статуи такъ же точно, какъ вы въ карты играете, то, божусь вамъ…
И онъ махнулъ рукой съ шутливымъ отчаяніемъ.
Мойеръ глянулъ и узналъ, вспомнилъ… Онъ видлъ портретъ артиста въ «Иллюстраціи»… Предъ нимъ былъ тридцатилтній на видъ человкъ, черный какъ смоль, съ большой окладистой бородой и съ длинными волосами по плечамъ.
«Надо съ нимъ познакомиться, если „она“ у него всякій день въ мастерской, — думалось ему. — Расхвалить его въ газет, и онъ приметъ въ распростертыя объятья».
Мойеръ сталъ около играющихъ и обратился къ третьему партнеру, своему недавнему знакомому, русскому.
— Вамъ не везетъ, mon cher monsieur Hastings.
— Malheureux au jeu, heureux en amour! — отозвался, смясь, сухопарый господинъ и самодовольно глянулъ изъ-за своихъ золотыхъ очковъ.
— Это въ наши-то годы! — выговорилъ Герцлихъ по-русски. — Васъ, Машоновъ, могила исправитъ.
Старикъ, названный двумя равными фамиліями, разсмялся и замурлыкалъ въ шутку:
— Знаете: Les femmes, le jeu, les belles — voil`a…
— Что вы? — перебилъ его венгерецъ. — Это новая арія вашего сочиненія. Поется: Le vin, le jeu, les belles, voil`a tous mes amours!
— Совершенно врно, — заявилъ Мойеръ, обращаясь къ нему изысканно вжливо и назойливо вмст.- Pardon… Позвольте имть честь представиться первому скульптору нашихъ дней. Жакъ Мойеръ, журналистъ.
Артистъ приподнялся и подалъ руку.
— Да. Первый въ Европ. Правда! — воскликнулъ Гастингсъ-Машоновъ. — А вотъ, monsieur Мойеръ, тоже первый полемистъ нашихъ дней… Ужасно люблю я читать васъ, когда вы съ кмъ свяжетесь браниться… Ваше перо одновременно un pinceau et un levier… Право. И кисть, и ломъ или обухъ.