Чрез струны железные лирыЯ видел при утренних звездахКак взвеяли ангелов клирыКрылами и пением воздух,И я, прижимаясь к железнойСтруне у подножья лиры,Смотрел, преклоненный и слезный,На воздух и пенье, и клиры…
«Я на соломинку чужого глаза…»
Я на соломинку чужого глазаУказываю редко и с трудом,Зато из бревен моего я сразуПостроить мог бы превысокий дом.Он был бы выстроен в ужасном стиле,Но подивился бы бездушный мир,Узнав, что всех бездомных разместилиПо светлым комнатам моих квартир.Имелись бы в нем платье, обувь, пища,Конечно, все простое – я не Крез.Но тот, кто грязен был, тот стал бы чище,Кто духом пал, тот скоро бы воскрес.А для больных в нем были бы палаты,Поправились бы все, в конце концов.И я не брал самой низкой платыЗа право жизни от своих жильцов.Вы спрашиваете – который номер,И улицу… Зачем Вам, Вы – богач.Я не скажу. А полицейский – помер.Бедняк – тебе же я скажу – не плачь.Так я живу. О, что-то строят руки,А что – не вижу, даже и во сне.Не из-за бревен ли я близорукий.Закрыв глаза, смотрю через пенсне.
«Ребенок, ушибившись, плачет…»
Ребенок, ушибившись, плачетИ трет синеющий ушиб,Но что удар смертельный значитДля тех, кто столько раз погиб,А мать ребенка утешаетИ на руки его берет,Но что же значит боль большаяДля тех, кто столько раз умрет…
«Катушка ниток – шелковая бочка…»
Катушка ниток – шелковая бочкаНо я не пью и не умею шить.Игла, пиши пронзающую строчку:Как трудно шить, еще труднее жить.Дрожит рука твоей ручной машины,И ваши руки я поцеловал…О, море, на тебя надеть бы шины,Чтобы не громыхал за валом вал.Катушка ниток заливает платьеТончайшим белым шелковым вином, –Ты говоришь – тебе за это платят…Счастливая, ты здесь, а я в ином –Материи нематерьяльный голосО матери моей прошелестел…Она любила, верила, боролась…О, души голые одетых тел…Прислушайся… Нет, то не грохот ветра,То ветхий мир по дряхлым швам трещит.Безмерна скорбь. Я не хочу быть мэтром.И твой наперсток – мой последний щит.
«Стою в уборной… прислонясь к стене…»
Стою в уборной… прислонясь к стене…Закрыл глаза…Мне плохо…обмираю…О смерть моя… Мы здесь наедине…Но ты – чиста… Тебя не обмараю…Я на сыром полу… очнулся вдруг…А смерть… сидит… под медною цепочкой…И попирает… деревянный круг…И рвет газеты… серые листочки…
«И – поле злаков или трав…»
И – поле злаков или трав –Мое лицо – следы потрав,И гибнут колос и листы,Мое лицо – сгниешь и ты…И леса или ветхой рощиМое лицо, о, будь попроще,И ветром сломанные ветвиМое лицо таит, заметьте…И от сгнивающих растенийМое лицо покрыли тени.И, в небо простирая корни,Мое лицо, о, будь покорней…И плача и дрожа, как ива,Мое лицо, ты некрасиво.И как фальшивые цветыМое лицо не любишь ты…
«В твоих объятьях можно умереть…»
В твоих объятьях можно умеретьОт нежности, как от туберкулеза.И на лицо твое смотреть, смотреть,И улыбаться слабо и сквозь слезы…Не бойся же меня руками сжать –Просторно мне, как выпущенной птице,Душой в твоих объятьях возлежать,А телом тихо к небу возноситься…
«Вымывшись и белую рубашку…»
Вымывшись и белую рубашкуНа тело свежее надев,Я вздохну спокойно и нетяжко,Лишь едва заметно побледнев.Мокрой щеткой волосы приглажуПривычными движеньями руки,И кривыми ножницами дажеУ висков подрежу волоски.Зеркало к своим губам придвинув,Подышу на темное стекло,Думая – я через час остыну,А мое дыхание тепло.Всматриваясь в пятнышки веснушек,Я замечу желтую одну.И взгляну на брови и на уши,И на губы синие взгляну.И поставлю зеркало обратноНа пыльное помятое сукно,И сделаются сразу непонятныПотолок и стены, и окно.И прилягу на кровать усталоС тупеющею болью в голове,И, пальцами впиваясь в одеяло,Проглочу из трех крупинок две…
«Пять месяцев я прожил без пенсне…»
Пять месяцев я прожил без пенснеИ щурился, как всякий близорукий,Но то, что видел, видел не во сне,Мои стихи и радость в том поруки.Но я не все в стихах своих раскрылИ радуюсь не обо всем воочью –Не два стекла, а пару белых крылЯ пред глазами видел днем и ночью…
«Богобоязненный семит…»
Богобоязненный семит,Я целомудренней Онана,Но терпкий аромат бананаМеня волнует и томит.И не понять мою игру:Я влажные раздвинул губыИ медленно вонзаю зубы,Прокусывая кожуру.Она упруга и туга,Но смачивается слюною,И мусульманскою луноюУже не кажется дуга…Я словно прикасаюсь к кожеИ к девственному животу,И снова ощущаю ту,Что некогда томила тоже…Но не луна… О, нет, не грудьИ не живот моей Эсфири…Четыре лепестка, четыреОсталось мягких отогнуть.И мною обнаженный плодСебя бесстыдно мне покажет.И будет поцелуев слажеЕго благоуханный мед…
«Над городом несется смерч…»
Над городом несется смерч,А в глаз пылинка попадает…Я испытал и жизнь и смерть,И все-таки еще страдаю…Корабль с людьми идет ко дну,Но плавает средь бури пробка…Люблю тебя, тебя одну,И ты меня спасаешь робко…
«Как утомлённый почтальон…»
Как утомлённый почтальон,Идущий в тихом переулке,Как церемонный котильон,Звенящий в дедовской шкатулке.Как солнечный пушистый снег,Ногами загрязнённый очень,Как лошади усталый бег,Когда ей путь не укорочен.Как женщина среди детей,Не захотевшая ребёнка,Как радостнее всех вестейС любимым волосом гребёнка.Как вымазанное лицоНемолодого трубочиста,Как выкрашенное яйцоПасхальной краскою лучистой.Как холодеющий тюфякПод неокоченевшим телом,Как одинокий холостякВ публичном доме оголтелом.Как разорвавшийся носок,Заштопанный неторопливо,Как юноша, что невысок,И девушка, что некрасива.Как проволочные венкиНа торопливом катафалке,Как телефонные звонкиИ в чёрной трубке голос жалкий.Как улыбающийся врач,Болеющий неизлечимо,Как утешение – не плачь,Когда печаль необлегчима.Как ангел Александр Блок,Задумчиво смотрящий с неба,Как полумёртвый голубок,Мечтающий о крошках хлеба…