Ночь — женщина, мужчина — день,Но есть часы — гермафродиты…Вот этот час: ни свет, ни тень,В нем нежность и суровость слиты…Вот этот час: двуполый он,Ни темен и ни светел воздух…Не спишь, не созерцаешь сон,Лежишь, но утомляет отдых…
«Когда солдат встречается с солдатом…»
Михаилу Эпштейну
Когда солдат встречается с солдатом,И отдает ему по-братски честь —Хотя различны их рождении даты,Но смерть для них одна и та же есть.А водолаз, спустившись с водолазомПо двум канатам на морское дно,Там трудно дышат однородным газом,Хотя у них дыханье не одно.Когда матрос встречается с матросом,Как ни была б полярна их земля,Они легко без слов и без вопросовПрочтут на шапках имя корабля.А дерзкий вор, уговорившись с воромО днях удачных и опасных краж,Сообщнику покажет только взоромНа магазин, на банк или гараж.Когда рабочий говорит с рабочим,Хотя бы и не из своей среды,Их заставляет сблизиться корочеИ общая усталость, и труды.А два о чем-то спорящих ученых,Различных догм, академий, тог,Находят в цифрах неожесточенныхСпокойный довод и сухой итог
«Любились семь часов, а спали два…»
Любились семь часов, а спали два.За час любви – сонливости минуты…И, простыней прикрытая едва,Потягиваешься во всю длину ты…Нет, я не в силах о таких ночахПисать стихи, и о таких рассветах…Ты ртом меня ах, ртом терзала, ах,Но разве рот твой утоляет это…
«Чтоб стать ребенком, встану в темный угол…»
Чтоб стать ребенком, встану в темный угол,К сырой стене заплаканным лицом,И буду думать с гневом и испугом –За что наказан я, и чьим отцом…Я своего отца почти не помню,Увы, не он меня так наказал,Но сделается вдруг мой угол темныйСветлей, чем солнцем озаренный зал,И предо мной сквозь грязные обоиИ неправдоподобные цветыВдруг просияет небо голубоеИ спросит голос – сын мой, это ты…И я скажу, бросаясь на колени, –Да, это я, и я хочу, отец,В сердечных и душевных преступленьях,Во всем тебе сознаться, наконец…И я сознаюсь… словно перед смертью…О, грех один… О, как сознаться в нем…Сознаюсь… И возрадуются черти…И стыд глубоким обожжет огнем…Но строго скажет добрый голос отчий –На этот раз прощу тебе грехи,За то, что с каждым днем светлей и кротчеСвидетельствуют о тебе стихи…И будем долго говорить друг с другом,И я пойму, что я любим отцом…Чтоб стать ребенком, встану в темный угол,К сырой стене заплаканным лицом.
«В четвертом этаже играют Баха…»
В четвертом этаже играют Баха,А я живу на этаже шестом…Смотрю на небо… Ни тоски, ни страха…Сейчас я в настроении святом…Мы ничего не знаем друг о друге,Но нет на свете более родных…Поют в еще невыученной фугеДва голоса, и оба — неземных…
«Я часто, написав свои…»
Я часто, написав своиСтихи от горя или скуки,Целую мысленно твоиВоображаемые руки.И вспоминаю каждый раз —О, только вспоминать осталось —Как ты моих закрытых глазЛегко и бережно касалась.И я в себя сейчас опятьВонзаю сладостные жальца.Перецеловывая пятьТвоих когда-то теплых пальцев.И суеверно дорожаСвоей мечтой, своею ложью,Я чувствую — они дрожатВсе той же девственною дрожью.Но кажутся еще бледнейИ целомудренней, и строже,И жилки синие видней,Сплетающиеся под кожей…
«Трава зеленая, как скука…»
Константину Терешковичу
Трава зеленая, как скука,Однообразная навек,Упала на землю, без стука,Подкошена, как человек…О, верьте мне или не верьте,Но я попятился, как ужас,Пред небом, что бледнее смерти,И солнцем, что садится в лужах…
«О, не смотри в оконную дыру…»
О, не смотри в оконную дыру,Не упади в провал открытой двери,И, чувствую, от страха я умру,А ты смеешься, ничему не веря…Не веришь ты, что за окном не двор,И что за дверью не перила лестниц,Но пустота, в которой до сих порМяуканье пронзительное вестницО гибели не заградивших дверь,О выпавших чрез окна без затворов,И если шаг мы сделаем теперь,То на лету мы задохнемся скоро…О, неужели ты не видишь туОгромнейшую яму за порогом —Остановись, не ввергнись в пустоту,Тебя молю и заклинаю Богом.Но ты не хочешь слушать и понять,Уже одетый, ты спешишь спуститься,А я не в силах ни тебя обнять,Ни сам с собой торжественно проститься…
«Я улицу покинул Ламартина…»
Я улицу покинул ЛамартинаИ поселился на твоей, Декарт…Там все погибло… О, какая тина…А здесь – премудрость глобусов и карт.Но скучно жить среди книгохранилищ.На глобусе гуляю и верчусь…Я ангелу скажу – одно верни лишь.Но как сказать не знаю, и учусь.
«На деревянное яйцо…»
На деревянное яйцоКустарное мы не похожи,Хотя живое взяв лицоИ разберем его и сложим.И как за скорлупой яйцаНаходят пестрые скорлупы.За умным выступом лицаЕсть выступ маленький и глупый…Второе в первом, во второмЛицо тупеющее третье,И. словно шарик за шаром,За лбом костлявый лобик встретим.Когда без горечи и страсти,Лишь вздрагивая иногда,Лицо любимое на частиМы разбираем без труда…Но пусть над глубиной яицПоследние замкнулись крышки,Таятся в глубине всех лицПреравнодушные пустышки.Во всех единые видны,И, отразившиеся в душах.Не мертвые, но холодныВсей мертвенностью равнодушья.
«Какая боль… Не воспаленье ль мозга…»
Какая боль… Не воспаленье ль мозга…Температура – тридцать девять, пять…Что это! иглы, бритвы или розга,Или венец терновый, чтоб распять…О, о, о… Иглы колют, бритвы режутИ розга резко рассекает лоб…Острее, медленнее, глубже, реже…Иметь бы морфий, сразу помогло б…