Чтение онлайн

В этот нестабильный период повседневную жизнь русского двора захлестывали интриги, слухи, злословие. Прусскому послу пришлось пересмотреть некоторые предварительные соображения и усвоить новые правила поведения, необходимые для того, чтобы продержаться в атмосфере русской столицы, где властвовала женщина, окруженная веселой когортой придворных, фаворитов, любовников… Секрет подобающего поведения здесь заключался в своего рода риторике: главное, никогда не оправдываться, на злоречие отзываться незначащими фразами, опасения и недоверие рассеивать льстивыми уверениями, «исцелять души» почтительным и деликатным обхождением{241}. Для человека непосредственного, каким являлся посол Фридриха, подобная надобность тяжка, однако его монарх, безусловно, одобрил эти правила игры. Не утверждениями — никогда! — а только намеками послу надлежало убеждать членов нового правительства и в особенности герцога Голштейнского в чистоте намерений прусского монарха или его поддержке. Желая придать своему послу больше веса, Фридрих решил присвоить дочери Петра I орден Черного орла. Что приятно пощекотало тщеславие Елизаветы. Церемония вручения награды стала поводом для праздника в честь короля Пруссии, одного из самых блистательных торжеств 1743 года. К полудню Мардефельд, сопровождаемый прусским подполковником Граппе и секретарем дипломатической миссии Варендорфом, явился в Зимний дворец. Он предполагал застать царицу в окружении ее министров, а она встретила его в обществе всех сановников двора. Мардефельд передал ей послание своего господина и высказал подобающие случаю любезности, а Елизавета приняла лепту из его рук, чтобы надеть ее на себя; зато приколоть к своему платью звезду она пожелала в уединении, удалясь для этого в соседние покои. По всему было похоже, что Пруссия нашла способ завоевать симпатии российской самодержицы, оттеснив Францию на задний план… да и здешние дела Австрии, казалось, обернулись к лучшему. Многолюдный ужин, где Мардефельда пригласили сесть слева от императрицы, дал сотрапезникам повод обмениваться комплиментами и провозглашать тосты. При этом хитрый дипломат примечал все мелочи, стараясь определить, кто из придворных и послов на чьей стороне; герцог Гессен-Гомбургский занял место по правую руку от государыни; вслед за ним расположились церемониймейстер Санти, фельдмаршалы и чужеземные послы. Воронцову выпала честь присоединиться к ним. Его враг Бестужев был вынужден удовлетвориться прибором, поставленным для него на столе царицыной фаворитки, вдовы князя Голицына и других пышно разодетых дам. Среди них расположился Граппе, подполковник. Весь тот день Елизавета не снимала нового украшения, а вечером праздник завершился посещением французской комедии{242}. Мардефельд был осыпан подарками, Елизавета не поскупилась — потратила около 3000 рублей{243}. В те весенние дни 1743 года русские и пруссаки переживали свою последнюю идиллию. Тогда Мардефельд мог позволить себе самые пустяковые заботы: он отправил в Потсдам семена дыни, меха и икру (слабосоленую) — король ее обожал.

Обманчивый покой! Бочонки токайского вина, любимого напитка императрицы Всероссийской, уже в пути из Вены в Петербург, чтобы «сбрызнуть лесть…»{244}.

Семейственные кланы интриговали и делились на группировки в зависимости от своих интересов и симпатий в отношении тех или иных иностранных послов, которые по поручению своих правительств раздували тлеющие при русском дворе очаги заговора. Попытки переворота не заставили себя ждать. Д'Аллион извещал Амело, что дипломатический корпус и правительство России охвачены смятением, их потрясают сильнейшие подспудные противоборства. Если ему поверить, настал час, благоприятный для того, чтобы погубить или по крайности низложить Бестужева{245}. Чтобы осуществить это, надлежало действовать методически и прежде всего оттеснить сторонников вице-канцлера. И тут на помощь заговорщикам пришел случай. Австрийский представитель маркиз Ботта соблазнил группу «бояр» идеей посадить на трон Романовых маленького Ивана, а себе возвратить стародавние привилегии{246}. Члены этой тайной группы даже успели привлечь на свою сторону царицына слугу, чтобы он ее отравил. Летом 1743 года маркиз Ботта обосновался в Берлине, чтобы отвлечь внимание русских шпионов, направив его на Фридриха, которого все еще обвиняли в симпатиях к Брауншвейгскому дому. Мария Терезия должна была оставаться вне подозрений. Д'Аллион же воспользовался этой отлучкой своего австрийского коллеги, чтобы изобличить его как возмутителя спокойствия: он, дескать, настоящее бродильное начало, будоражащее умы своими нескончаемыми происками{247}. В этом скандале оказались замешаны самые громкие имена: были арестованы Лопухины, Головкин, Гагарин и даже супруга обер-гофмаршала Михаила Бестужева-Рюмина, брата вице-канцлера; д'Аллнон ликовал, предвидя, что этот снежный ком будет еще расти и расти{248}. Аресту подверглись и сторонники австрийского посла, а самому маркизу Ботте был запрещен въезд в Россию. Недруги вице-канцлера торжествовали: они мечтали об отставке этого неправедного министра и даже не исключали, что его сошлют в Сибирь. Допросить обвиняемых было поручено заклятым врагам Бестужева — начальнику тайной канцелярии Ушакову, генеральному прокурору Трубецкому и врачу Лестоку; Мардефельд и д'Аллнон орудовали за кулисами — интриговали, злословили, всячески манипулировали с целью раз и навсегда убрать своих противников с дороги. Им удалось довести царицу до белого каления. Она попросила Фридриха II о чистосердечной дружеской услуге — экстрадиции вероломного маркиза Ботты, потом потребовала от венгерской королевы (она же австрийская императрица) самой что ни на есть впечатляющей сатисфакции. Король действительно выставил дипломата из Бранденбурга и по всей форме присоединился к Елизавете в ее обращенной к Габсбургам просьбе о правосудии. Мария Терезия, напуганная масштабами кризиса, спровоцированного ее послом, тотчас приняла экстраординарные меры: приказала заключить интригана в крепость Грец и публично осудила его образ действий как преступный и позорный{249}. Судьбу маркиза Ботты она отдала на усмотрение «своей сестры» Елизаветы и предоставила ей исходя из сих поступков судить, сколь она невинна во всей этой истории. Честь Пруссии спас д'Аллион благодаря быстроте своей реакции. Фридриху, который помирился с Австрией со времени заключения Берлинского договора (в июле 1742 года), было бы легче легкого инкриминировать участие в заговоре в пользу Ивана. Мардефельд, при всей ловкости, с какой он вел дела, получил распоряжение расточать русской императрице еще больше знаков внимания{250}. Ведь все же ситуация была не вполне безоблачной, кое-что неприятное могло выясниться: истинный характер миссии маркиза Ботты в Потсдаме, роль Фридриха, прусская интрига в России. Абсолютная победа досталась только Франции, триумф пруссаков выглядел относительным, но клан Бестужева они, по-видимому, изничтожили. Враждебность Елизаветы к королеве Венгрии, окрашенная оттенком соперничества, теперь граничила с ненавистью. Казалось, русская царица наконец сделала благой выбор и готова наравне с Францией вступить в войну за австрийское наследство. История с маркизом Боттой имела еще одно следствие. В заговоре принимала участие очень красивая Наталья Лопухина. Будучи в дальнем родстве по мужу с первой женой Петра Великого, она не питала ни малейшей симпатии к выскочкам из клана Елизаветы и презирала ее саму. Чтобы выразить императрице свое пренебрежение, она наряжалась особенно роскошно, по последней французской моде, и копировала елизаветинские прически. В восторге оттого, что представился повод избавиться от такой соперницы, государыня позаботилась, чтобы ее присудили к жесточайшей расправе: Наталье вырезали язык, ее прилюдно били кнутом на площади, затем сослали в Сибирь. Ведь она, осмелившись открыто соревноваться с дочерью Петра Великого, совершила одно из худших преступлений: оскорбление величества. Подобная же участь, видимо, постигла другую Елизаветину соперницу, невестку Бестужева — по крайней мере она не избежала кнута. А вот ее супруг выпутался из беды благодаря заступничеству Разумовского. Елизавета, даром что склонная на свой манер к «феминизму», всегда готовая постоять за своих «сестер», не ведала жалости к тем, кто пытался поставить под сомнение ее красоту — главный козырь: она желала быть несравненной{251}.

Фавориты и придворные, от которых отнюдь не укрылся взбалмошный нрав императрицы Всероссийской, пускались подчас на диковинные уловки. Взойдя на трон после долгих лет колебаний и отверженности, эта дама, не приученная к тяготам правления, не слишком рвалась исполнять налагаемые властью обременительные обязанности. Зато обожала приемы, роскошь, почести, поклонение подданных. Ограничений терпеть не могла. Идя на поводу у своей натуры, она отделывалась от государственных забот или просто пренебрегала ими, считая пустяковыми{252}. Склонная к эпикурейству, ленивая и раздражительная, она большую часть своих полномочий перевалила на Бестужева, хотя в иные моменты, неблагоприятные для стратегии государственного канцлера, давала почувствовать свою власть: к примеру, созывала министерские Конференции при Высочайшем дворе. Тем не менее ловкому царедворцу удалось поставить государыню в зависимое положение; он знал, как подступиться к ней, как, пользуясь особенностями ее нрава, вынудить ее вникнуть в его сообщения и благоприятствовать его намерениям. Императрица это ценила вопреки своей антипатии к нему, которую она охотно демонстрировала. К величайшему огорчению приближенных (особенно франко-прусской группировки), она ни в чем не желала себя стеснять, как бы это ни было рискованно и вредно. Она и впрямь разрушала свое здоровье: сохранилось немало писем в Потсдам, Версаль, Лондон и Вену, авторы которых подробно описывают ее мелкие и крупные недомогания (проблемы с пищеварением, простуды), но главное — ее пристрастие к эфиру. Причиной всего этого было легкомыслие шаловливой царицы. Уже в 1743 году Шетарди упрекал ее за склонность приобщаться ко всему тому, что приближает погибель. Но эта женщина умела заставить близких считаться с ее нравом, чему способствовали ужасные вспышки гнева и непредсказуемость реакций{253}. Бестужев вопреки ожиданиям удержался на высоком посту, и Елизавета своей политики не изменила. Не желая, чтобы пролилась кровь ее подданных, она предпочла и далее сохранять нейтралитет среди распрей, потрясавших Европу.

Итак, первая серьезная попытка государственного переворота была предотвращена. Последствия случившегося легли на плечи Ивана и его семьи: маленького царя оторвали от родных, и надзор над ним стал более жестким. В политической корреспонденции тех дней прослеживается отчетливый лейтмотив: не совершает ли Елизавета ошибку? Можно ли доверять юному великому князю, внуку императора Петра I?

Начиная с первых своих манифестов, Елизавета объявляла, что отказывается от вступления в брак, а права престолонаследия предоставляет своему «дорогому племяннику» Карлу Петру Голштейн-Готторпскому, внуку Петра Великого. Такой выбор произвел в умах немалое волнение. Названный молодой человек де-факто являлся наследником трех корон — герцогской голштейнской, королевской шведской (через бабку со стороны отца, дочь Карла XI и сестру Карла XII, умершего бездетным) и российской императорской в силу завещания Екатерины I, его бабки на сей раз по материнской линии. Такая тройственная генеалогия могла привести к объединению корон либо к новой войне за наследство: некоторым уже мерещилось, что Россия «сцапает» Швецию или даже сотрет ее с карты Европы{254}. Обстоятельства складывались так, что молодому монарху была обеспечена поддержка со стороны служилого дворянства, по природе воинственного и жадного до легких завоеваний. Это в высшей степени беспокоило Францию, всегда хранившую верность своим скандинавским союзникам. Знать старинных родов, напротив, весьма сдержанно относилась к персоне Карла Петра: рожденный в лоне протестантизма, он в глазах своих противников тем самым уже становился непоправимо негодным на роль будущего главы православной церкви. Императрица обещала добиться перехода молодого человека в «истинную веру», как только он вернется в Россию.

Другим наследником престола, единственно законным с точки зрения завещания Анны Иоанновны, являлся маленький Иван Антонович, который между тем подрастал в Холмогорах, большом северном селении, потерянном Россией; этот живой фантом был навязчивой идеей многих недовольных. Все годы правления Елизаветы ее снедала боязнь государственного переворота в его пользу. Оба потенциальных претендента на престол Романовых, Петр и Иван, на самом деле являлись германскими принцами, родней Габсбургов и Гогенцоллернов; эти кровные узы отчасти объясняли, почему придворные и дипломаты образовали такое диковинное созвездие вокруг плохо лежавшей наследственной короны. Наперекор Шетарди, «узурпировавшему» почетное место при петербургском дворе, Германия сохраняла здесь свое присутствие, в известном смысле именно она владела ключами от будущего царства.

Детство маленького Карла Петра проходило в Кильском замке. Он не получал подобающего престолонаследнику образования. Охота (при условии, чтобы близко к диким зверям не подходил) и воинская подготовка в формировании этого юноши заметно превалировали над знаниями и культурой. Впоследствии это отразится в его неномерном пристрастии к армии, парадам, мундирам. В 1738 году, десятилетним мальчиком, он из чина младшего офицера был повышен до секунд-лейтенанта; обряженный в мундирчик, он рос среди зрелых мужчин, привыкнув без стеснения обращаться к ним всем на ты. Его родитель, Карл Фридрих Голштейнский, мнил уже, что в лице своего отпрыска, казалось, равнодушного ко всему, кроме военных дел, видит перед собой нового Карла XII. Мальчик неизменно выказывал большую привязанность к герцогу, который повсюду таскал его с собой. Одержимый ненавистью к цыганам, Карл Фридрих издал против них драконовские законы, чреватые жестокими расправами. Убедившись, что сумел науськать соответствующим образом и своего сына, он взял за правило вместе с мальчиком упиваться зрелищем пыток, которым подвергали вечных скитальцев{255}. Ребенок вырос в правилах лютеранской веры, которым обучил его проповедник Хоземан. В 1731 году герцог Голштейнский обзавелся дочкой по имени Фредерика Каролина, рожденной от его морганатической жены Доротеи Петерсен, отец которой, пастор, внес свою лепту в воспитание обоих детей. Брат и сестра были неразлучны вплоть до кончины их отца, наступившей 11 июня 1739 года. С этого дня подростка доверили заботам его кузена Адольфа Фридриха. Последний, избегая всякой ответственности, назначил ему в наставники гофмаршала Отто фон Брюммсра, человека грубого и бесцеремонного. Он пытался обучить подопечного истории, французскому языку, латыни, математике, танцам и фехтованию. Тщетно! Карл Петр не проявлял ни малейшего усердия в занятиях. Он регулярно навлекал на себя ярость Брюммера, тот метал громы и молнии, мог и безо всякого стеснения вздуть своего подопечного. Но ребенок, по натуре диковатый и злобный, только замкнулся и работал чем дальше, тем хуже.

Елизаветинский государственный переворот, совершившийся в ноябре 1741 года, радикально изменил судьбу принца, который доселе готовился стать королем Швеции: теперь этому парню, согласно завещанию императрицы, предстояло взойти на трон Романовых. В январе 1742 года молодой человек, сопровождаемый все тем же Брюммером, прибыл в Петербург. При виде его Елизавета прослезилась. Бледность и хрупкость племянника так встревожили ее, что она не сумела скрыть свои чувства. Тотчас распорядилась, чтобы в церквах молились о его здравии, но так уж оберегать подростка не стала: вынудила присутствовать на бесчисленных торжествах. В день, когда ему исполнилось четырнадцать, то есть 10 февраля, она в его честь организовала иллюминацию и фейерверк. А спустя две недели они выехали в Москву, где предстояла коронация. По этому случаю юному царевичу присвоили чин поручика Преображенского гвардейского полка — это был единственный случай, когда он проявил настоящую радость. И, нарядившись в новенький мундир, более с ним не расставался.

Оставалось разрешить еще одну задачу: обратить царевича в православие. Но как это сделать? Монах Федоровский предпринял отважную попытку пересмотра религиозных представлений мальчика, к тому же весьма неполных — лакуны обнаружились большие. Одновременно он попробовал обучить наследника русскому языку, а то и начаткам церковнославянского. Но от четырехчасовых ежедневных занятий большого толку не вышло. Тут ход событий ускорила смерть шведского короля: ведь Карл Петр становился его потенциальным преемником, теперь, чтобы удержать его в России, с приобщением к догматам истинной веры следовало поспешить. Мальчика заново окрестили 17 ноября 1742 года, отныне он звался Петром Федоровичем и получил, как внук Петра Великого, титул великого князя, его императорского высочества. Хотя все права на Голштейнское герцогство остались при нем.

Во время этой церемонии Петр делал хорошую мину. Елизавета собственной персоной научила его, когда и как надлежит осенять себя крестным знамением. Она с ним вместе отрабатывала каждый жест и несколько раз, плача от счастья, принималась его целовать. Когда же все собравшиеся в храме приступили к заключительной молитве, Елизавета исчезла: она поспешила в покои царевича, где приказала сменить всю обстановку и мебель. Там его ждали 300 000 рублей в золотой чаше. Царица успела вернуться в церковь, чтобы проводить новоявленного великого князя сначала в его покои, затем к ней, где они поужинали с глазу на глаз. О том, чтобы жизнь царевича была устроена с подобающим блеском, императрица щедро позаботилась, но он растранжирил все деньги меньше чем за два года. Некоторые подозревали Брюммера, что он прикарманивает изрядные суммы для собственных нужд. Тем не менее этого вспыльчивого грубияна не отсылали, и он продолжал тиранить своего подопечного — ребенок был трудный, что верно, то верно. Елизавета сочла за благо в первое время не разлучать Петра с его германскими приспешниками.

В очередном манифесте сообщалась большая новость: наконец у России есть не только законная государыня, но п престолонаследник мужеска пола, потомок величайшего из русских царей, Петра I! Таким образом, захваченные врасплох шведы теряли возможного претендента на корону династии Ваза. Три посланца от риксдага поспешно бросились в Москву, чтобы предложить герцогу Голштейнскому освободившийся трон, но было поздно: необратимый переход в православие совершился, мальчик стал официально признанным преемником Елизаветы Петровны. Карла Петра более не существовало{256}. Засим последовали договоренности, проводимые на периферии мирных переговоров в Або. Россия, после недавних военных побед чувствуя свое могущество, пыталась повлиять на решения шведского парламента в отношении будущего монарха этой страны. Франция со своей стороны норовила помешать избранию датского принца, которое привело бы к усилению позиций Англии на севере. Вопрос о шведском престолонаследии был решен 7 августа 1743 года, трон достался Адольфу Фридриху, регенту Голштейн-Готторпскому, бывшему опекуну его императорского высочества, наследника российской короны.