Чтение онлайн

– Такая сумма найдется, - раздался изменившийся дрожащий голосок.

– Откуда? Что она говорит?
– пробежал шепот по залу.

– Есть человек, который даст девятьсот рублей в год, - уже со слезами в голосе прибавил тот же голосок.

– Панна Сольская платит злотый штрафа, - со злостью сказала панна Папузинская.

– Член Сольская уплатит штраф, - торопливо подхватила панна Говард. Но мы все, уважаемые члены, почтим ее вставанием за прекрасный подарок!

Раздался шум отодвигаемых стульев, и все члены союза, за исключением панны Папузинской и пани Канаркевич, встали, кланяясь и улыбаясь в сторону окна, где за занавеской притаилась панна Сольская.

– Это не я, это... мой брат!
– протестовала Ада.

– Не отпирайтесь, - остановила ее панна Говард.
– Наконец, наш союз не принимает подарков от мужчин...

– Прошу слова, - раздался робкий голос по соседству с манекеном для примерки платьев.

– Прения закрыты!
– возразила панна Говард, которая не хотела смущать Аду.
– Член Папузинская, - продолжала она читать, - предложила послать нескольких молодых женщин за границу в университеты...

– Этого требует честь общества!
– крикнула панна Папузинская.
– В Америке женщины работают уже врачами, адвокатами, пасторами, а у нас нет даже женщины-врача!

– И средств на образование, - прервала ее панна Говард.

– Тогда закройте вашу мастерскую трикотажных кофточек, все равно она обанкротится, - воскликнула панна Папузинская.

– Ну конечно! И выгоните на улицу двадцать девушек, которых мы вырвали из сетей разврата, для того чтобы дать им работу, - сказала панна Говард.

– Они стоят нам тридцать рублей в неделю.

– Но у нас уже есть триста пятьдесят готовых кофточек, то есть семьсот рублей капитала.

– Кофточек, которых никто не покупает!

– Как никто?
– вспыхнула панна Говард.
– Член Выскочинская, скажите, пожалуйста, сколько на этой неделе мы продали кофточек?

– Две, - тихо ответила средних лет женщина, сидевшая у стены.

Панна Говард пришла в ярость:

– Мы не продаем кофточек потому, что в наших женщинах не пробудилось еще ни чувство солидарности, ни даже чувство женского достоинства. Потому, что члены нашего общества, вместо того чтобы заниматься пропагандой наших идей, вредят нам злостной критикой. Неужели в стране, где живет семь миллионов населения, не могут разойтись несколько сотен трикотажных кофточек?

– Прошу слова, - снова раздался голос рядом с манекеном.

– По этому же вопросу?

– Нет.

– Тогда не отнимайте у нас времени, - сердито ответила панна Говард.

– Я всегда буду настаивать на том, - сказала панна Папузинская, - что для нашего дела важнее послать нескольких женщин в университет, чем содержать какую-то благотворительную мастерскую.

Висячая лампа отбрасывала на сидящих красный отсвет, но никто не обращал на это внимания.

– Я возражаю против университета, - заявила пани Канаркевич, - потому что каждая женщина может сколько угодно заниматься самообразованием...

– Учить на память энциклопедию, - съязвила панна Папузинская.

– Пожалуй, это лучше, чем играть без такта на фортепьяно или петь без голоса, - отрезала пани Канаркевич.
– Установить связь с женщинами высшей цивилизации - это поважнее университета. Поэтому я предлагаю послать нескольких делегаток в разные страны Европы и Америки.

– Об этом мы уже слышали, - сухо прервала ее панна Говард.
– Член Бжеская хочет сделать какое-то конкретное предложение. Член Бжеская, предоставляю вам слово.

Кучка бедных женщин, сидевших около печи, стала шептаться.

Из-за занавески показалась Мадзя, красная, как вишенка.

– Я, - начала она, заикаясь, - знаю одну учительницу в Иксинове, панну Цецилию. Панна Цецилия окончила институт, даже с шифром. Она очень способная... но разочаровалась в жизни...

– Я тоже имею право на разочарование, - вполголоса вставила панна Папузинская.

– Так вот панна Цецилия хотела бы стать учительницей в Язловце. Поэтому я обращаюсь к союзу с просьбой устроить в Язловце место панне Цецилии. Фамилию ее я назову в другой раз.

– Дикая претензия!
– крикнула панна Папузинская.
– Что общего может быть у нас, передовых женщин, с монастырской школой?

– Я решительная противница этих школ, - заявила панна Говард.

– Это очаги предрассудков!
– прибавила панна Папузинская.

– Надо раз навсегда добиться, чтобы на наших собраниях мы не слушали метафизических бредней!
– подхватила пани Канаркевич.

Смущенная Мадзя спряталась в оконной нише.

– Ах какая ты нехорошая!
– шепнула ей Ада.
– Почему ты ничего не сказала мне об этой панне Цецилии?

– Я хотела сделать тебе сюрприз, - ответила огорченная Мадзя.

– Вернемся к вопросу о средствах нашей мастерской трикотажных кофточек, которая терпит банкротство, - начала панна Папузинская.

– Уж не потому ли вы все толкуете о банкротстве, что мастерская создана по моей инициативе?
– резко спросила панна Говард.

– Меня мало занимают ваши мастерские, - продолжала панна Папузинская, зато гораздо больше средства. Итак, я советую, не знаю уж, в который раз, повысить месячные взносы членов...

– Никогда! воскликнула панна Говард.
– Злотый в месяц может заплатить каждая женщина, а ведь наш союз демократический...

– И располагает тремястами злотых в месяц.

– Да, но если бы в союз вступили все наши женщины, у нас было бы три с половиной миллиона злотых в месяц, или погодите... сейчас... тридцать пять на два будет семьдесят, да, у нас было бы в год семьдесят семь миллионов!

На минуту воцарилась тишина.

– Сколько? Сколько?
– воскликнула пани Канаркевич, подсчитывая цифры на бумаге.
– У нас было бы всего сорок два миллиона в год.

– Ну что вы болтаете? Тридцать пять на два будет семьдесят и дважды...

– Панна Говард, вы не знаете умножения!

– Я не знаю умножения!
– подскочила панна Говард.

– Пожалуйста, вот я подсчитала!

– Что мне до ваших подсчетов!

– Да, да, только сорок два миллиона!
– раздались голоса в разных уголках зала.

Панна Говард закусила губы и упала на стул.

– Вы хотели бы навязать свою волю даже таблице умножения, - вмешалась панна Папузинская.