Чтение онлайн

– Прошу слова!
– снова раздался голос рядом с манекеном для примерки платьев.

– Слово имеет член Секежинская.

– Страшно коптит лампа, - тихо сказала член Секежинская.

Действительно, красное пламя висячей лампы уже доходило до половины зеркала печи, верхушка которой украсилась бархатной шапкой. По всему залу носились хлопья сажи, похожие на черных мушек.

– Ах, мое новое платье!

– Мы стали как трубочисты!

– Ну и прелесть эти собрания, нечего сказать! А я как раз собралась на вечер!

– Почему вы не сказали об этом раньше?
– сердито спросила панна Папузинская у испуганной Секежинской.

– Регламент запрещает.

– Что мне до вашего дурацкого регламента, я из-за него новые перчатки испортила.

– Член Секежинская, - с ударением сказала панна Говард, - заслуживает похвалы, она доказала, что мы начинаем приучаться к порядку.

Кое-кто из девиц засмеялся, другие участницы собрания запротестовали.

– Вы со своим понятием о порядке превратите нас в кучу судомоек! крикнула пани Канаркевич.

Хозяйка прикрутила лампу, но женщины уже начали расходиться.

– Позвольте спросить, - скромно начала панна Червинская, - как же быть с нашими работницами? На следующую неделю у нас нет денег ни на продукты для них, ни на поденную плату.

– Подумаешь!
– отрезала панна Говард.
– На питание в день выходит два рубля, а на поденную плату три рубля. Мы все сейчас сложимся, каждый даст, сколько может, а за неделю соберем остальное по знакомым. Вот пять рублей! Начнут же когда-нибудь покупать кофточки.

Панна Говард положила на стол пятерку, остальные стали шарить смущенно по кошелькам или шептали хозяйке:

– Я пришлю завтра рубль!

– Я принесу в среду пять злотых!

Некоторые клали на стол злотые, однако было видно, как тяжело им расставаться даже с такими небольшими деньгами.

Ада робко подошла к панне Говард и, краснея, стала шептать ей что-то на ухо.

– Панна Сольская, да говорите же громко!
– воскликнула панна Говард. Сударыни, можете забрать свои деньги, панна Сольская покупает все готовые кофточки. Это весьма утешительный факт, он доказывает, что у наших женщин начинают наконец открываться глаза.

– Любопытно, что панна Сольская будет делать с тремястами пятьюдесятью кофточками?
– с насмешкой спросила панна Папузинская.

– Она уплатит семьсот рублей и на полгода обеспечит наших работниц, высокомерно ответила панна Говард.

– А сама займется продажей кофточек?

– Кофточки могут остаться на складе, - тихо сказала Ада.

– О, я верю, панна Сольская, что вы пожертвовали бы еще семьсот рублей, только бы вас не наделили этой кучей тряпья, которая приводит нас в отчаяние, - съязвила панна Папузинская.

Женщины стали забирать со стола свои деньги. Чем меньше была сумма, тем большая радость светилась на лицах. Только панна Говард не дотронулась до своих денег, а когда одна из женщин протянула ей пятерку, холодно сказала:

– Пусть эти деньги останутся в кассе.

Когда Ада с Мадзей вышли на улицу, Ада была вне себя от восторга.

– Ах, дорогая Мадзя, - говорила она, сжимая Мадзе руки, - как я тебе благодарна! Если бы не ты, я бы никогда не вступила в союз, мне бы это в голову не пришло! Только сейчас я начинаю жить, вижу перед собой какую-то цель, какой-то честный, благородный труд. Какие это все достойные женщины, за исключением каких-нибудь двух крикуний.

– Тебе не нравится панна Говард?
– спросила Мадзя.

– Да что ты! Она всегда была чудачкой, но в сущности она хорошая женщина. Но вот эти две ее помощницы, боже мой! Да, Мадзя, знаешь, прибавила она вдруг, - я ведь на тебя сердита! Ну как ты могла обратиться к чужим женщинам с просьбой помочь твоей учительнице, не сказав мне о ней ни единого слова? Ведь у нас в Язловце такие связи, что ей тотчас дадут место. А ты слыхала, что они тебе здесь ответили?

– Я боялась злоупотребить твоей добротой, - смутилась Мадзя.

– Ах вот что! Ты боялась злоупотребить моей добротой! Так вот как ты со мной разговариваешь? Каждый день, каждый час ты приносишь нам в дар частицу себя, ты принесла радость в наш дом, а сама не хочешь принять самой незначительной услуги даже для своих знакомых. Ведь вот что получается.

– Ну, не сердись, Адзенька, я больше никогда так не буду делать.

Они сели на извозчика, который легкой трусцой повез их домой.

– Помни же об этом, Мадзя, помни и больше никогда так с нами не поступай, - говорила Ада.
– Ты даже не представляешь, как это меня обидело. Помни, что наш дом - это твой дом и что каждый человек, который интересует тебя, интересует и нас. Запомни это, Мадзя, иначе ты обидишь людей, которые многим тебе обязаны и очень тебя любят.

Они обнялись в пролетке, и мир был заключен.

– А этой панне... забыла, как ее звать...

– Цецилии.

– Панне Цецилии напиши, что место за нею, пусть только недельки две подождет.

– А если сейчас нет свободного места учительницы?
– спросила Мадзя.

– Моя дорогая, - с печальной улыбкой ответила Ада, - всегда и везде найдется место для того, о ком попросит Сольский. Я только сейчас начинаю понимать все значение связей и денег. Ах, какая это страшная сила! А Стефек говорит, что есть люди, которые готовы пасть ниц перед денежным мешком, даже если это не сулит им никакой выгоды.

Мадзя с удивлением слушала свою подругу. Никогда еще Ада не была так оживлена, никогда в ее голосе не звучала такая уверенность. Собрание, видно, открыло перед нею новые горизонты, а может, только дало возможность познать могущество денег.

"Тысячу шестьсот рублей она швырнула за один вечер! Обеспечила приют трем старым учительницам и содержание двадцати бедным девушкам", - подумала Мадзя и, глядя сбоку на лицо Ады, которое то и дело освещали отблески уличных фонарей, первый раз испытала то ли чувство страха, то ли стыда за нее.

"Да она и впрямь богачка. Я и впрямь знакома с богачкой, одно слово которой может обеспечить существование десятков женщин! Но я-то зачем состою при ней? Зачем я, учительница, дочь доктора, попала к ней? Ну конечно, затем, чтобы служить другим. И все же как было бы хорошо, если бы все это уже кончилось!"

До сих пор Мадзе представлялось, что с панной Сольской они ровня, ведь они были подругами со школьной скамьи. Сейчас она почувствовала, что между ними открывается пропасть.

"Уж не думает ли она, - говорила про себя опечаленная Мадзя, - что и я паду ниц перед денежным мешком?"