Чтение онлайн

– Конечно, было бы лучше всего, если бы Мадзя вышла замуж, - ответила мать Аполлония, - но об этом вы уж сами с ней поговорите.

Послали за Мадзей. Она появилась через несколько минут, исхудавшая, в черном платье и белом чепце.

Увидев ее, Дембицкий решил молчать; но майор не растерялся.

– Ну и вид у тебя, милочка!
– сказал он.
– Прямо огородное пугало. Но не в этом дело. Пан Сольский, - слушай внимательно!
– внук моего генерала, просит твоей руки. Мы все согласны.

Мадзя покраснела, потом побледнела. Минуту она помолчала, а затем, прижав руку к сердцу, тихо произнесла:

– Я не пойду замуж.

– Да ты подумай, - перебил ее майор, - ведь твоей руки сам Сольский просит. Внук моего гене...

– Я не могу выйти замуж.

– Проклятие!..
– вскричал майор, свирепо глядя на мать Аполлонию. Почему ты не можешь выйти замуж?

Мадзя молчала.

– Вижу, - побагровел старик, - девчонку здесь не только свободы лишили, но и язык велят ей держать на привязи. Не откажите в любезности, сударыня, обратился он к монахине, - сотворите чудо: пусть она объяснит нам, что заставило ее принять такое решение.

– Дитя мое, - сказала мать Аполлония, - объясни же, почему ты не хочешь выйти замуж.

Мадзя посмотрела на мать Аполлонию умоляющим взглядом, но старушка опустила глаза.

– Я непременно должна это сделать?
– спросила Мадзя.

– Да.

– Я не могу выйти замуж...
– начала Мадзя дрожащим и беззвучным голосом, - я не могу выйти замуж, потому что...

– Ну, почему же?
– спросил майор.

– Потому что я принадлежала другому, - закончила Мадзя.

Дембицкий начал искать свою шляпу, доктор устремил на дочь печальный взор, мать Аполлония не поднимала глаз. Только майор не потерял присутствия духа.

– Что это значит: принадлежала другому? Скажи, теперь уж таиться нечего.

– Один знакомый...
– заплакала Мадзя, - один знакомый целовал меня!..

Она закрыла лицо руками и отвернулась от своих судей.

– Сколько раз это было?
– спросила мать Аполлония.

– Один раз, но... очень долго...

– Как долго?

– Минут пять... а может, десять...

– Не может этого быть, - пробормотал Дембицкий.
– Столько времени не дышать...

– Эх, и глупенькая же ты, девочка!
– вздохнул майор.
– Чтобы у пана Сольского был еще один повод ревновать тебя, дай-ка я...

Он обнял Мадзю и поцеловал в обе щечки, мокрые от слез.

– Теперь беги на площадь, - сказал он, - и вели трубить, что я целовал тебя. Дитя мое, да если бы на небе стали записывать, сколько раз мы целуем красивых девушек, нам бы никогда не видеть солнца... Такие тучи собрались бы из этих записей.

– Можешь идти, Мадзя, - сказала мать Аполлония.

Мадзя исчезла за дверью.

– Что ж, сударыня, - снова заговорил майор, - девочку вы отправили, а мы так ничего и не знаем...

– Я уважаю вашу старость, - начала монахиня, - но...

– Во-первых, нечего уважать мою старость, еще неизвестно, кто из нас старше. Во-вторых...

– А во-вторых, - решительно перебила его мать Аполлония, - только один из нас может остаться в комнате: вы или я!

Майор остолбенел, однако тут же нашелся.

– Ну, не говорил ли я вам, - обратился он к Дембицкому, - что стоит мне только рот раскрыть при бабах, как они тотчас выпроваживают меня за дверь?

Он выбежал во двор и начал набивать огромную трубку, которую все это время прятал под пальто.

– Приношу глубокие извинения за моего друга, - смущенно заговорил доктор.
– Старый что малый!

– Ничего, сударь!
– сказала с улыбкой монахиня.
– Нам приходится видеть больных и похуже...

– Итак, с чем же мы уходим?
– спросил Дембицкий, глядя на доктора и на монахиню.

Мать Аполлония пожала плечами.

– Вы сами слышали, - ответила она.
– Думаю, что прежде всего надо дать бедной девочке успокоиться.

– И я того же мнения.

– Кроме того, - прибавила она, - следует, я думаю, рассказать пану Сольскому о нашем сегодняшнем разговоре.

– Пожалуй, что и так, - согласился пан Дембицкий.

Они попрощались со старушкой и вышли к майору, который заглядывал в окно приемной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В пять часов вечера Сольский был уже в приемной и с нетерпением ожидал мать Аполлонию.

Когда монахиня вышла в приемную, он назвался и попросил разрешения повидаться с панной Бжеской.

– Простите, сударь, - сказала старушка, - но Мадзя так расстроена, что сейчас мне даже не хотелось бы говорить ей о вашем посещении.

– Когда же?
– спросил Сольский, пытаясь овладеть собой.

– Я скажу ей об этом через несколько дней.

– Стало быть, мы сможем увидеться только через несколько дней?

Монахиня нахмурилась: ей не понравилась такая настойчивость.

– Увидеться?
– повторила она.
– Это, пожалуй, еще не скоро...

– Вам, если не ошибаюсь, известны мои намерения?

– Да, известны, и я от души желаю вам успеха. А потому послушайтесь моего совета...

– Я слушаю вас.

– Прежде всего дайте бедной девочке снова обрести душевное равновесие, которое она потеряла. Пусть она успокоится, окрепнет...

– Когда же, как вы думаете?..
– спросил он с мольбой в голосе.

– Через несколько месяцев она, может, и успокоится, если... не случится ничего нового...

– Сударыня, - воскликнул Сольский, протягивая монахине руку, - как вы думаете, могу я надеяться, что панна Магдалена когда-нибудь отдаст мне свое сердце?

Старушка строго на него посмотрела.

– Один только бог это знает, - ответила она.

ПРИМЕЧАНИЯ

ЭМАНСИПИРОВАННЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Роман печатался в газете "Курьер цодзенны" ("Ежедневный курьер") с конца 1890 по 1893 год (до № 281).

"Первоначальное заглавие "Эмансипированная женщина" ("Эмансипантка") автор совершенно правильно заменил в книжном издании на множественное число, так как ни главная героиня, ни вообще какая-либо другая женщина в романе не могут дать сколько-нибудь правдивый пример движения за эмансипацию, и только все вместе, захваченные в той или другой степени этим движением, они дают красочную картину, представляющую в уменьшенном виде, иногда с задором карикатуриста, стремление современных женщин к независимости", - писал в 1894 году известный польский критик и историк литературы современник Пруса Петр Хмелевский.