Чтение онлайн

Подъем немецких команд породил общенациональную манию на автоспорт, и в июле месяце казалось, что все население Германии стеклось на «Нюрбургринг», или просто «Ринг», как его называли. Там люди собирались лицезреть Grosser Preis von Deutschland, самую дорогую и самую престижную европейскую гонку из всех – и, несомненно, победить на этом этапе должен был кто-то из пары «Auto Union»/«Mercedes-Benz».

Следуя традиции, крупные команды-участницы забронировали номера в отеле «Eifelerhof» в близлежащем городке Аденау, и именно там перед гонкой собралось крошечное братство отважных мужчин-пилотов. Нуволари прибыл в сопровождении своей настрадавшейся за время его карьеры жены Каролины и старшего сына Джорджо. К ним присоединились Широн и Бривио, заменивший заболевшего Дрейфуса. Против трех «Alfa Romeo» выстроилась настоящая танковая армада немецких машин: пять «Mercedes-Benz» и четыре «Auto Union», украшенные алюминиевыми кузовами (отсюда и прозвище «Серебряные стрелы»), номерами красного цвета и угрожающими красно-черными свастиками. Пять «Maserati», одна-единственная «Bugatti» и английская «ERA» заполнили оставшиеся позиции на стартовом поле, но для собравшейся толпы (порядка 400 тысяч человек рассеялось по лесам и рощам, окружавшим гигантскую трассу) интрига сводилась лишь к тому, какая из немецких команд одержит победу. Несмотря на то что Нуволари вдохновенно выступил на разминке, сравнявшись с быстрейшим квалификационным временем, которое показал дерзкий Бернд Розмайер, публика не считала его серьезным претендентом на победу. Его «резюме» было простым: стареющий, 43-летний, до известной степени утомленный гонками итальянец, который регулярно то ломал трансмиссии, то загонял двигатели своих измученных машин – но чаще врезался на них в какие-нибудь недвижимые объекты.

На заре в день гонки мелкая морось, словно одеялом, укрыла окружающее трек нагорье Айфель. Но к тому времени, как легионы нацистских штурмовиков эскортировали двадцать стартующих автомобилей к широченной стартовой решетке, солнце уже начало пробиваться сквозь разметанные по небу облака, однако большую часть дня покрытие трассы оставалось мокрым. Передний ряд решетки состоял из двух «Mercedes-Benz» под управлением Караччиолы и Фаджоли и одной «Alfa» Нуволари: образовался эдакий механический сэндвич, где начинка из красного итальянца оказалась втиснутой меж двух, как считалось, будущих победителей. Но этот день стал днем Тацио. Он рванул на своей старой «Alfa» с линии так, словно ей в топливный бак ввели дозу амфетаминов внутривенно. Он отважно лидировал первые несколько кругов, но недостаток скорости на финишной прямой длиной в пять километров (и имевшей в конструкции несколько изъянов в виде горбатых мостов, каждый раз подбрасывавших машину в воздух) съедал его отрыв от планомерно нагонявших «Mercedes-Benz» и «Auto Union». Что еще хуже, Бривио, а затем Широн сошли с трассы из-за проблем с трансмиссиями, и Нуволари остался единственным бойцом Scuderia, продолжавшим борьбу.

На одиннадцатом круге по громадной трассе Нуволари остановился на рутинную дозаправку топлива, но вынужден был задержаться с возвращением после того, как у механиков отказал насос, и им пришлось, расплескивая бензин, наполнять бак вручную из канистр. К тому моменту, как рассерженный из-за задержки Нуволари прыгнул обратно в кокпит «Alfa», его обогнало уже пять машин, и он откатился на шестое место.

В этот момент начался, как считают многие, один из величайших подвигов пилотирования в истории автоспорта – у гонщика-титана почти не оставалось шансов на победу на потрясающей, сложнейшей трассе. Казалось, что Нуволари в этот момент переместился в какое-то другое измерение мастерства. Даже массы простых зрителей, смотревших за гонкой, опершись на заборы или сгрудившись у костров в близлежащих чащах, чувствовали, что наблюдают за работой мастера. Он почти не тормозил в поворотах, способных обычного человека вывернуть наизнанку: этих извилистых изгибах и лощинах Flugplatz, Bergwerk, на знаменитой Karussell и опасных изломах Pjlanzgarten. Он врывался в виражи на полном ходу, а потом дергал свою «Alfa», швыряя ее в череду страшных заносов, и вертелся, как безумный, отставив локти, чтобы только не потерять управление. Манфред фон Браухич захватил лидерство на поздних стадиях гонки, в то время как другие немецкие асы либо сошли, либо отстали. Нойбауэр и остальные члены команды Mercedes понимали сложившуюся ситуацию. Они ощущали мистическое присутствие маленького человека-бультерьера, змеей извивавшегося по изгибам массивной трассы. Их пилот тоже был хорош, пусть он и не до конца отточил свое мастерство и порой показывал свой взрывной темперамент. Порой ему сильно не везло, из-за чего в конечном счете к нему прилепилось прозвище Pechvogel, «невезучая птица», но в тот день он был на более быстрой машине, и родная публика не сомневалась, что он сдержит сумасшедшие атаки Нуволари, который, безбожно уничтожая соперников на своем пути, невероятным образом прорвался на второе место. Ну, конечно же, его старая, реликтовая «Alfa» не сможет выдержать такую нагрузку.

Оставалось три круга, и Нуволари сократил отрыв фон Браухича до шестидесяти трех секунд. Пока немец завершал свой двадцатый из двадцати двух кругов, его команда отчаянно сигнализировала ему с пит-лейна, предупреждая об угрозе. Гитлеровский холуй Хюнляйн наблюдал за гонкой из башни для прессы, и с каждой секундой его беспокойство нарастало. В руках у него был текст речи, типичная шаблонная ура-патриотическая бравада, заготовленная по случаю очередной немецкой победы. Он должен был произнести ее перед десятком радиомикрофонов и толпой нацистских журналистов-обожателей. На предпоследнем круге Нойбауэр уже знал, что его пилот в беде. Наблюдатели с разных отрезков трассы докладывали о том, что Нуволари сокращает дистанцию, будто подхвативший бешенство заяц. Хитроумный гоночный менеджер вышел к границам трассы в тот момент, когда Браухич стремительно проносился мимо. На передней правой покрышке его машины показался белый шов – «линия разлома», предупреждавшая о том, что резина стремительно истончается. Нуволари пролетел рядом спустя тридцать секунд. Децимо Компаньони, его преданный механик, принявший на себя весь огонь гнева Ниволы в ходе пит-стопа, потянулся за маленькой бутылкой коньяка, спрятанной в ящике для инструментов. Давление становилось невыносимым. Сможет ли Нуволари совершить подвиг? Оставался один сумасшедший круг длиной в 22,5 километра.

Бригада штурмовиков NSKK в черных мотоциклетных шлемах стояла у подъемника, готовясь поднять на флагштоке, возвышавшемся над главной трибуной, гигантскую свастику. Башня с репродуктором транслировала запись «Песни Хорста Весселя» в ожидании немецкой победы. А тем временем на треке Нуволари, порхая меж стволов высоченных елей, окружавших трассу и закрывавших теперь ее влажное покрытие от заходившего полуденного солнца, продолжал свой яростный натиск камикадзе. Массы зрителей, оккупировавшие трибуны, что спускались к пит-лейну, и собравшиеся там команды услышали из громкоговорителя шокирующие вести. Это был голос репортера, располагавшегося на 180-градусном, наклоненном вираже Karussell, что находился примерно в шести милях от финишной линии. «Браухич проколол шину! – вопил голос. – Нуволари обошел его! Браухич пытается угнаться за ним на спущенной шине!»

Отчаяние. Унижение. Полное поражение. Нуволари пересек финишную черту, став очевидным победителем гонки. За ним проследовал Штук, потом Караччиола, потом Розмайер и только потом плачущий Браухич. Хюнляйн порвал бумагу со своей речью и угрюмо побрел к пьедесталу победителей.

которую слегка подвыпивший Децимо доставил к зданию для прессы.

По ходу своей безумной игры в догонялки Нуволари также успел заметить, что над главной трибуной для прессы висел, развеваясь на ветру, итальянский флаг. Он выглядел дешевой, сотканной из низкопробной ткани тряпкой и резко контрастировал с чистыми и яркими красно-черно-белыми знаменами нацистов, окружавшими его со всех сторон. Нелло Уголини вспоминал, что первые слова, которые потный, измотанный Нуволари произнес, выбравшись из-за руля своей «Alfa», были такими: «Скажите немцам, чтоб принесли новый флаг!»

Идеальной концовкой истории этого удивительного поражения нацистов могло стать дальнейшее публичное унижение их команды и поникшие, смурные лица проигравших, но не судьба, не в этот раз. Нуволари пользовался огромной популярностью у немецких энтузиастов автогонок, и после того, как первый спазм националистического разочарования прошел, немцы устроили маленькому итальянцу изумительный прием. Особенно тепло и с уважением к нему отнеслись сотрудники немецких команд, и, если бы не сопротивление Варци, его с удовольствием приняли бы в ряды Auto Union – там он смотрелся бы уместнее, чем за рулем сильно потрепанной «Alfa Romeo».

Энцо Феррари, разумеется, нигде не было видно. Он находился дома, в Модене, как и всегда, и узнал о невероятном подвиге своего гонщика от Уголини, сообщившего ему новости из дальних краев по телефону. Новость о том, что пилот-ас его Scuderia одолел лучших немецких гонщиков на их родной земле, должно быть, принесла ему невероятное удовлетворение, но он был наделен слишком развитым даром предвидения, чтобы обманывать себя. Эта победа во многих отношениях была чистым фартом и стала возможной не только благодаря в высшей степени вдохновенному пилотированию Нуволари, но также благодаря проколу у Браухича и многочисленным механическим проблемам, замедлившим темп таких соперников Тацио, как Караччиола и Штук. Победа стала моментом всеобщей, национальной радости и поводом для празднований, к которым итальянцы приступили с типичными для себя живостью и охотой, но Феррари в первую очередь трезво оценивал реалии сегодняшнего дня и оттого хмурил брови. Если правительство Муссолини не обеспечит его конюшню колоссальными финансовыми вливаниями, сдержать натиск немцев будет невозможно, и итальянский гимн больше не будет звучать над трассами европейских Гран-При, а флаг фашистской Италии больше не будет развеваться над пьедесталом почета. В этом он был уверен.

Несмотря на признанное всеми отсутствие у Энцо Феррари интереса к политике, он понимал, что вторжение Муссолини в Абиссинию, начавшееся 3 октября 1934 года, повлечет за собой большие перемены не только в работе его гоночного предприятия, но и в жизни всей его родной страны. Это вторжение было глупой, нереализуемой авантюрой, мотивацией для которой в большей степени были злоба и неуместная гордыня, нежели стремление приобрести какие-то выгоды или продвинуть национальные интересы. План нападения на это древнее, засушливое, кишащее мухами королевство, теперь именовавшееся Эфиопией, сидел в мозгах дуче с 1928 года и замышлялся исключительно как акт возмездия за поражение итальянцев в кровавой войне 1895/1896 годов и их последующее изгнание из Абиссинии.

На ход каждодневной работы Феррари бомбардировки босоногих аборигенов в далекой Африке почти никак не влияли. Как и большинству итальянцев, ему почти не было дела до правительства, но как житель севера он презирал Рим, считая его выгребной ямой, полной коррупционеров, позеров и ломак знатного происхождения и примыкавших к ним шарлатанов из правительства. На пике своего могущества фашистская партия имела в своих рядах не более 800 тысяч членов, а ее поддержка чем-то напоминала нефтяное пятно, разлившееся где-нибудь в водах Неаполитанского залива: она простиралась на многие мили в ширину, но толщиной была лишь в несколько сантиметров. Итальянцы всегда поддерживали (и продолжают поддерживать) функционирование теневой экономики, превосходившей по значимости влияние любого правительства, находившегося у власти, будь то фашистское, коммунистическое, центристское, левого или правого толка. Следовательно, дела конюшни шли в обычном режиме, за исключением одного критически важного аспекта: Alfa Romeo начала ощущать тяжелейшее давление со стороны правительства, выражавшееся главным образом в требованиях фашистов увеличить производство военных материалов, но не только. Также Рим рассчитывал, что завод улучшит свои результаты на Гран-при. Что еще хуже, Витторио Яно стал сдавать. Знаменитый дизайнер, казалось, начал терять хватку, главным образом из-за того, что ему приходилось работать вне сферы своей компетенции. Гоббато поручил Яно проектирование радиального авиационного двигателя для истребителей с воздушным охлаждением (кодовое название AR D2), и эта затея была обречена на провал. К чести Яно, он был настоящим экспертом по созданию оборотистых, малолитражных автомобильных силовых установок на водяном охлаждении, на многие световые годы отстоявших в техническом плане от гигантских, тихоходных, радиальных двигателей с воздушным охлаждением, которые требовались военно-воздушным силам. Разочаровывающие результаты проекта AR D2 побудили Гоббато отстранить Яно от осуществления общего технического надзора проектов Alfa Romeo и ограничить его деятельность участием в разработках легковых автомобилей и грузовиков.