Чтение онлайн

– Да, господин прокурор, - невозмутимо глядя в глаза Бёллингу, ответил Маркс, - я не принадлежу к числу адептов такой власти.

Проделка прокурора, как видно, мало кому понравилась, в зале зашумели, но он продолжал:

– Господа присяжные заседатели! Я приведу еще лишь одну маленькую цитату из "Новой Рейнской газеты". Да, там шла речь об австрийском императоре. Но послушайте, о ком говорится здесь: "Король Пруссии" существует для нас лишь в силу решения берлинского Национального собрания, а так как для нашего нижнерейнского "великого герцога" никакого берлинского Национального собрания не существует, то и для нас не существует никакого "короля Пруссии".

– Вы правы, господин прокурор, - все так же глядя ему в глаза, согласился Маркс, - и это было на страницах нашей газеты. Но и здесь, как и в первом случае, мы не нарушили законности, оставаясь в рамках кодекса Наполеона.

– Вас послушаешь, так вы самый большой законник во всей Пруссии! сквозь зубы процедил Бёллинг, раздосадованно садясь.

– Господа присяжные заседатели!
– Подсудимый оставил без внимания реплику прокурора.
– Итак, я старался доказать вам, что к нашему делу неприменима статья 222 об оскорблении, взятая и сама по себе и в совокупности с законом 1819 года. Но здесь неприменима и статья 367 о клевете.

– Ну и законник!
– опять не сдержался прокурор.

– Дело в том, что эта статья, - продолжал Маркс, - предполагает клеветническое обвинение в совершении определенных действий, которые, если бы они действительно имели место, повлекли бы для виновного в них преследование со стороны уголовной полиции или, по крайней мере, возбудили бы презрение или ненависть граждан к этому лицу.

– А разве в данном случае дело обстоит не так?
– кажется, вполне искренне изумился прокурор.

– Совсем не так, - ответил Маркс.
– Ведь господин Цвейфель не обвиняется газетой в том, что он отменил свободу печати, уничтожил завоевания революции. Ему ставится в вину лишь простое заявление. Но заявление о намерении сделать то-то и то-то не может послужить поводом для преследования полиции. Нельзя даже утверждать, что оно непременно навлечет ненависть и презрение граждан.

– Ну, это уж более чем сомнительно, - вставил один из присяжных.

– Конечно, - Маркс понимающе кивнул, - словесное заявление может быть выражением очень низкого, вполне заслуживающего презрения и ненависти образа мыслей. Но разве в состоянии возбуждения, господин присяжный заседатель, я не могу сделать заявления, угрожающего поступками, на которые я вовсе не способен? Только поступки доказывают, насколько серьезно было заявление.

– У этого доктора, даром что молод, есть чему поучиться, - вполголоса сказал кто-то сзади Дункеля.

– Кроме того, газета писала: "Говорят, - Маркс произнес последнее слово врастяжку, - будто господин обер-прокурор Цвейфель заявил..." Чтобы оклеветать кого-нибудь, я сам не должен ставить под вопрос свое утверждение, как это выражено здесь словом "говорят", я должен выражаться категорически.

Энгельс вспомнил, что это слово Карл вставил в текст уже перед самой сдачей статьи в набор. Первоначально там было написано "как нам известно". Энгельс тогда задумался над этой поправкой, и она показалась ему ненужной, излишней. А оказывается, вон как далеко смотрел шеф-редактор...

– Наконец, господа присяжные заседатели, граждане, ненависть или презрение которых навлекло бы на меня обвинение в каком-либо действии, что по статье 367 требуется для состава клеветы, эти граждане в политических делах вообще больше не существуют.

– Потому что доктор Маркс их отменил!
– съязвил Бёллинг.

– Потому что в этих делах, господин прокурор, - Маркс резко обернулся к Бёллингу, - существуют только приверженцы партий. И вы это прекрасно знаете. То, что навлекает на меня ненависть и презрение среди членов одной партии, вызывает любовь и уважение со стороны членов другой партии.

– Но существуют же общечеловеческие критерии, общепризнанные оценки, - то ли возразил, то ли спросил Кремер.

– Такие критерии и оценки, - в голосе Маркса проскользнула удивившая многих горечь, - станут возможны лишь в далеком будущем, но они немыслимы сейчас, в пору ожесточенной классовой борьбы. Чтобы далеко не ходить за примерами, обратимся к фигуре того же Цвейфеля.

– Господин председатель!
– вскочил Бёллинг.
– Я протестую! Я уверен, что подсудимый хочет нанести новые оскорбления господину обер-прокурору.

Председатель поколебался, его голова повернулась чуть-чуть вправо, потом чуть-чуть влево. Наконец он сказал:

– Подсудимый, вы не могли бы обратиться к другому примеру?

– Нет, господин председатель, не могу. Этот пример принципиально важен для дела нашей защиты.

Кремер опять покачал головой и произнес:

– Протест прокурора отклоняется. Подсудимый, можете продолжать.

– Благодарю.
– Маркс с достоинством кивнул Кремеру.
– Здесь много говорилось о том, что наша газета часто и резко писала о господине Цвейфеле как о противнике революции. Но стоило Цвейфелю минувшей осенью сделать два-три вольных или, вернее, двусмысленных жеста, как правительственная "Новая Прусская газета" тоже обрушилась на него. Она писала о его - цитирую - "невыразимом умственном убожестве и недомыслии"...

– Господин председатель!
– опять вскочил Бёллинг.
– Ведь я предупреждал!..

Кремер развел руками: что, мол, поделаешь? Все идет по закону. А Маркс вел слушателей дальше:

– Она называла его "революционным брюхом" и даже сравнивала с Робеспьером.

Зал, как один человек, прыснул. Бёллинг ерзал на своем стуле, словно его поджаривали. Кремер склонил голову над бумагами. Энгельс и Корф ликовали. Дама в вуали дружески помахала подсудимому перчаткой. Дункель не смотрел ни на оратора, ни на даму, он находился в полуобморочном состоянии.

– В глазах этой газеты, в глазах ее партии, - подсудимый указал рукой за пределы зала, - наша статья не навлекла на господина Цвейфеля ненависти и презрения, а, наоборот, освободила его от тяготевшей над ним их ненависти, от тяготевшего над ним их презрения. На это обстоятельство следует обратить особое внимание не только в связи с данным процессом, но и во всех тех случаях, когда прокуратура попыталась бы применить статью 367 к политической полемике.

– Кажется, от конкретных фактов данного дела подсудимый намерен перейти к общеполитической агитации, - мрачно констатировал Бёллинг.

Председатель промолчал, а Маркс, обернувшись к автору реплики, ответил:

– Да, господин прокурор, я не скрываю, что вся моя речь будет прямой агитацией - агитацией за социальную справедливость, за свободу революционно-демократической печати.
– И снова, обращаясь к присяжным: Статья 367, как ее толкует прокуратура, позволяет печати разоблачение лишь тогда, когда оно опирается на официальные документы или на состоявшиеся уже судебные приговоры. Ей разрешается, к примеру, разоблачать чиновника лишь после того, как тот отстранен от своей должности или осужден. Но зачем же печати разоблачать post festum*, уже после вынесения приговора? Она по своему призванию - общественный страж, неутомимый разоблачитель власть имущих, вездесущее око, стоустый глас ревниво охраняющего свою свободу народного духа.