Чтение онлайн

_______________

* После праздника, то есть после события, задним числом (лат.).

Раздались хлопки. Дункель подумал: "Ну и времена! В суде, при всем честном народе человек болтает черт знает что, и его никто не остановит, не прервет, не лишит слова! Даже хлопают еще... И эта дама, такой благородной внешности, - тоже!"

– Статья 367 заканчивается так.
– Маркс раскрыл кодекс и прочитал: "Настоящее постановление неприменимо к действиям... разоблачение или пресечение которых было обязанностью лица, возбудившего обвинение, в силу его служебных функций или его долга". Долга, господа!
– Маркс энергично захлопнул кодекс.
– Достаточно бросить хотя бы беглый взгляд на инкриминируемую статью, чтобы убедиться, что наша газета, нападая на местную прокуратуру и жандармов, была весьма далека от какого-то ни было намерения нанести оскорбление или возвести клевету, она лишь исполняла свой долг разоблачения.
– Он помолчал несколько мгновений, усмехнулся, пожал плечами.
– Конечно, законодатель не имел в виду свободную печать, когда говорил в статье 367 о долге разоблачения. Но, согласитесь, не мог он думать и о том, что эта статья будет когда-нибудь применяться против свободной печати.

– Вот именно!
– растерянно промолвил один из присяжных.
– Как же быть в случае такой неопределенности?

– Как быть?
– живо подхватил Маркс.
– Всем известно, что при Наполеоне не существовало никакой свободы печати. Поэтому, уж если вы хотите применять наполеоновский закон к такой ступени политического и социального развития, для которой он вовсе не предназначался, то применяйте его полностью, толкуйте в духе нового времени - и пусть на благо печати пойдет и заключительная фраза статьи о долге. В рассматриваемом случае, - Маркс кивнул головой в сторону Энгельса и Корфа, - задача облегчается вам самой буквой закона. Но даже и там, где буква закона вступает в явное противоречие с только что достигнутой ступенью общественного развития, именно вы, господа присяжные, обязаны сказать свое веское слово в борьбе между отжившими предписаниями закона и живыми требованиями общества.

Бледный, разъяренный, не владеющий собой Бёллинг стремительно поднялся и громыхнул на весь зал латынью:

– Dura lex, sed lex!*

_______________

* Закон суров, но это закон! (лат.)

В тон прокурору со своего места тотчас, как насмешливое эхо, отозвался Энгельс:

– Pereat mundus et fiat justitia!*

_______________

* Пусть погибнет мир, но восторжествует правосудие! (лат.)

– Господа!
– едва сдерживая улыбку, сказал Кремер.
– Мы не в римском сенате. Прошу изъясняться по-немецки.

– Истинная свобода может существовать только на почве закона!
– столь же возбужденно процитировал прокурор фразу из недавнего предписания нового министра юстиции Ринтелена.

Подсудимый с грустной безнадежностью посмотрел на прокурора и закончил, обращаясь к присяжным:

– Ваш долг, господа, опередить законодательство, если оно не осознает необходимость удовлетворить потребности общества. Это самая благородная привилегия суда присяжных.

Но Бёллинг продолжал бесноваться:

– Вы призываете к беззаконию, а закон - основа общества!..

– Это - фантазия юристов, - покрутил рукой возле лба Маркс. Наоборот, закон должен основываться на обществе, он должен быть выражением его общих интересов и потребностей в противоположность произволу отдельного индивидуума.

– Никто и никогда не говорил ничего подобного!
– В голосе прокурора мешались негодование и страх.

– Что ж, - вызывающе тряхнул Маркс своей буйной гривой, - наконец настала пора сказать!.. Вы хотите, чтобы люди слепо верили вам и вашим одряхлевшим кумирам. Но, господин прокурор, мир сейчас еще менее доверчив, чем во времена Фомы... Вот этот кодекс Наполеона, который я держу в руке, не создал современного буржуазного общества. Напротив, буржуазное общество, возникшее в восемнадцатом веке и продолжавшее развиваться в девятнадцатом, находит в этом кодексе только свое юридическое выражение. Когда он перестанет соответствовать общественным отношениям, он превратится просто в пачку бумаги.

– Не более того?
– усмехнулся Бёллинг.

– Не более того, - очень серьезно ответил Маркс.
– Стремление сохранить старые законы наперекор новым потребностям общественного развития есть, в сущности, не что иное, как прикрытое благочестивыми фразами отстаивание не соответствующих времени частных интересов против назревших общих интересов. Это сохранение почвы законности имеет целью сделать такие частные интересы господствующими; оно ведет к злоупотреблению государственной властью.

На скамьях присяжных произошло противоречивое движение, оттуда послышался сдержанный говор. Чувствовалось, что одним слова подсудимого понравились, других привели в недоумение, у третьих, вызвали несогласие.

– Господа!
– отпив глоток воды из стоявшего перед ним стакана и словно освежив свой голос, воскликнул Маркс.
– Но ведь суть статьи "Аресты" не в разоблачении Цвейфеля и жандармов. Что касается лично меня, то, заверяю вас, я охотнее занимаюсь великими всемирно-историческими событиями, я предпочитаю анализировать ход истории, а не возиться с местными кумирами, с жандармами и прокуратурой. Какими бы великими ни мнили себя эти господа, в гигантских битвах современности они ничто, абсолютное ничто.

– Как же вы позволили себе унизиться до борьбы с ними?
– снова подал голос Бёллинг.
– Как могли пойти на такую жертву?

– Да, я считаю настоящей жертвой с нашей стороны, что мы решаемся ломать копья с подобными противниками.
– Маркс поморщился при последних словах.
– Но, господин прокурор, таков уж долг печати - вступаться за угнетенных в непосредственно окружающей ее среде. Недостаточно вести борьбу вообще с существующими отношениями и с высшими властями. Печати приходится выступать против данного жандарма, данного прокурора, данного органа власти.

– Господин Маркс!
– обеспокоенный развитием мысли подсудимого, прервал его Кремер.
– Вы опять отклонились от предмета нашего разбирательства. Вернемся к тому, в чем состоит суть инкриминируемой статьи.

– Да, господин председатель, - Маркс понял опасения Кремера, но он знал, что слова, которые сейчас скажет, еще больше встревожат судью, - я говорил о сути статьи. Вся суть этой статьи заключается в критике правительства Ганземана, которое ознаменовало свой приход к власти странным заявлением, что, чем многочисленнее полиция, тем свободнее государство; в предсказании контрреволюции, которая действительно потом последовала. В инкриминируемой статье мы разоблачали всего-навсего лишь одно, выхваченное из окружающей нас среды, очевидное проявление систематической контрреволюционной деятельности правительства Ганземана. Аресты в Кёльне не были изолированным явлением. Аресты производились тогда и производятся сейчас по всей Пруссии, по всей Германии.

– Господин председатель!
– едва владея своим голосом, готовым вот-вот сорваться на крик, сказал Бёллинг.
– Прошу вас освободить меня от дальнейшего присутствия. Как я вижу, судебное разбирательство уже окончилось и начался политический митинг.

– Нет, господин прокурор, - мягко, но внятно произнес Кремер, - ваше присутствие обязательно до конца.

– В таком случае напомните доктору Марксу, что здесь зал судебных заседаний, а не зал Эйзера, не ресторан Штольверка, где так любят встречаться его единомышленники; что он - подсудимый, а не оратор на политическом митинге.

Председатель, видя, что Маркс заканчивает, в нерешительности замялся.

– Да, аресты производились в Бадене, Вюртемберге, Баварии, всюду! Маркс широко махнул правой рукой.
– И мы должны были молчать при таком явном предательском заговоре всех немецких правительств против народа?..

Стояла полнейшая тишина. Как тяжелые камни, падали последние слова речи:

– В чем причина крушения мартовской революции? Она преобразовала только политическую верхушку, оставив нетронутыми все ее основы - старую бюрократию, старую армию, старую прокуратуру, старых, родившихся, выросших и поседевших на службе абсолютизма судей.
– Маркс перевел дыхание, обвел зорким взглядом пронзительных карих глаз весь зал и закончил: - Первая обязанность печати состоит теперь в том, чтобы подорвать все основы существующего политического строя.