Чтение онлайн

Марк Блок был первым историком, который всесторонне изучил роль золотухи во французской и английской истории, и сделанные им выводы впоследствии почти уже не подвергались пересмотру 135 . В частности, Блок показал, что вопрос распространении золотухи исключительно во Франции и Англии следует связать с вопросом о природе королевской власти. Именно в этих странах, где процесс формирования монархического правления шел наиболее сложно, но при этом имел решающее значение для судеб западной цивилизации, исцеление золотухи королями имело статус важнейшего политического ритуала. Согласно Блоку, во Франции золотуху впервые начали исцелять короли из династии Капетингов, взошедшие на престол в XI в. В Англии этим начали заниматься Плантагенеты, воцарившиеся в начале XII в. Как те, так и другие были королями-узурпаторами, поэтому для легитимации своего правления им требовались такие средства, которые могли бы получить широкую поддержку у подданных. Целительство и стало таким инструментом в руках королей. Как следует из приведенных у Блока примеров, наиболее часто к ритуалу исцеления золотухи прибегали те короли, чье положение на троне было наименее устойчивым. Таких примеров было достаточно как в Англии, так и во Франции.

С конца XV в., когда в обеих странах королям удалось подчинить себе большую часть знати, монархи, согласно Блоку, установили свою монополию на «королевское чудо». И они им регулярно пользовались еще несколько столетий. Лишь после Реформации и возникшего в обществе религиозного раскола королевский ритуал исцеления золотушных больных начал подвергаться сомнению. Однако в Англии даже после Реставрации королевской власти короли-протестанты из династии Стюартов все еще продолжали прибегать к исцелению. Во Франции в то же самое время успешно практиковал исцеление Людовик XIV. Но в век Просвещения ситуация окончательно изменилась. В Англии после прихода к власти династии Ганноверов короли – по политическим причинам – отказались от «королевского чуда». Во Франции по тем же самым причинам подданные отказались прибегать к чудотворным силам наследников Людовика XIV. Карл Х Французский (1824–1830) был последним на Западе королем, который еще пытался исцелять золотуху.

Чудотворные способности королей во Франции и Англии, разумеется, ставят вопрос о причинах, по которым народ в этих странах с легкостью допускал у своих монархов такие способности. Исторические исследования, посвященные этой проблеме, показывают, что в этом не было ничего необычного. У германских племен на Западе вожди традиционно наделялись их народами особыми магическими способностями. Эта традиция весьма долго сохранилась и у королей варварских государств эпохи раннего Средневековья. В условиях отсутствия устойчивых политических институтов власть держалась не только на силе, но и на выдающихся личных качествах правителя, которые расценивались подданными как магические способности. В условиях политической нестабильности раннего Средневековья в поддержании авторитета власти были заинтересованы все стороны – церковь, народ и, разумеется, сами правители. Во Франции и Англии, где начиная с XI–XII вв. королевская власть вступила в соперничество с папской властью, исцеление золотухи стало прекрасным поводом для укрепления авторитета в глазах подданных 136 .

Примечательно, что правители Англии и Франции имели популярность по всему западному миру. К ним обращались за помощью простолюдины со всей Европы. Возможно, эта популярность французских и английских королей-чудотворцев была обязана еще и тому факту, что после каждого исцеления короли дарили своим просителям монеты. Добившись монополии на «королевское чудо», короли обеих стран, несомненно, не собирались ни с кем разделять свое право на чудеса. Об этом прекрасно пишет У. Шекспир:

Еще одна причина этой связи между «королевским чудом» и «королевской напастью» – специфика самой болезни. Протекание туберкулезного лимфаденита характеризуется ритмичностью. За периодами обострения болезни обычно наступают периоды ее ослабления. «Королевское чудо» в этом смысле было легко осуществимым. Исцелению помогала не только вера в чудотворную силу монарха, но и отчасти сама болезнь. Королевский ритуал исцеления был простым и легко осуществимым. Король возлагал руки на пациента и обещал исцеление. Этого было достаточно.

Кроме того, следует обратить внимание еще на одну деталь. Для Средневековья, а затем и Нового времени золотуха, как и проказа, в глазах подавляющего большинства людей не была медицинским феноменом. Это была именно «королевская напасть». Современники акцентировали внимание, в сущности, только на одном из симптомов болезни – сильно распухшей шее. Все остальные признаки болезни, вероятно, просто не принимались в расчет. Вплоть до XVIII в. страдающих от золотухи даже не брали в больницы. В результате врачи не могли составить более-менее полное представление о картине болезни. Между тем нет смысла полагать, что золотуха была «новой болезнью». Уже в текстах античных врачей она была описана под названием «струма». Некоторые хирурги Средневековья, безусловно, также имели с ней дело, хотя и не часто. При этом сам статус их профессии и их медицинская квалификация были таковы, что хирурги не писали текстов. В сущности, первой работой такого рода была упомянутая выше работа Ричарда Вайсмана 137 .

Наконец, примечательно еще одно обстоятельство. Золотуха не считалась заразной болезнью. Как до прихода Великой чумы в середине XIV в., так и после этого едва ли кому Западе приходило в голову считать, что она может передаваться от одного человека к другому. Болезнь неизменно протекала в хронической форме и характеризовалась, как уже отмечалось, своеобразной мягкостью. Последнее обстоятельство делало ее весьма удобным объектом манипуляций. Не только короли допускали, что имеют полное право исцелять этот недуг, но и народ, несомненно, верил в то, что королям по силам избавить их от этой «напасти». Едва ли кем сознавалась возможность связи между этой «напастью» и летальным исходом. С золотухой жили как с неприятностью и сознавали, что она не есть наказание за грех. Но если так, то не было никаких причин не обращаться за помощью к тем, кто умел помогать народу, т.е. к королям.

Становление западной цивилизации началось, несомненно, в особый период всемирной истории. После падения Римской империи Западный мир утратил связи с остальными частями ойкумены. Почти шесть веков – с пятого по одиннадцатый – Запад развивался в ситуации, когда обмен болезнями между главными цивилизациями Старого Света прекратился. Это позволило народам на западе Евразии вступить в новый период своей истории – Средневековье. Безусловно, это не было самое здоровое время. Но все же оно было свободно от тех драматических потрясений, которые сопровождались появлением «новых болезней». Вплоть до прихода Великой чумы в середине XIV в. население западного мира страдало преимущественно хроническими болезнями, в том числе инфекционными.

В условиях деревенской цивилизации Средневековья все возможные формы социальной реакции на болезнь были предсказуемыми. Народ искал защиты у тех, кто пользовался наибольшим доверием и авторитетом. С самого начала таким авторитетом обладали лишь две силы – церковь и королевская власть. Священникам, безусловно, приходилось выступать в роли спасителей своих прихожан от некоторых природных катастроф, в частности наводнений, и, возможно, связанных с ними эпидемий малярии. Позднее церковь взяла на себя ответственность за проказу – болезнь грешной души. Королевская же власть во Франции и в Англии была сосредоточена на лечении золотухи – «королевской напасти», отравляющей жизнь простому народу. На протяжении весьма длительного времени медицинская реакция на болезнь отсутствовала. Не было и самих врачей. Лишь с их появлением ситуация отчасти стала меняться, хотя в главном еще долго оставалась такой, какой она была в момент зарождения западной цивилизации.

В первой половине XIV в. на восточных и западных окраинах Евразии стремительно распространилась эпидемия болезни, которую современники с ужасом называли Черной смертью. Неожиданность ее появления, как и масштабы разорения, которые она причинила, вызвали настоящий шок, сопоставимый с потрясением тех, кто пережил атомную бомбардировку в Хиросиме. Образованные люди на Западе называли ее pestilentia или pestis, что означает на латыни – «зараза», «мор», а кроме того, «погибель», «бич Божий» или «чума» 138 . В сущности, по сей день трудно сказать, что это была за болезнь и была ли это одна и та же болезнь. С конца XIX в., когда бактериологи, работавшие в Китае и Индии, выявили возбудителя распространившейся там бубонной чумы, сложилась устойчивая тенденция называть Черную смерть позднего Средневековья бубонной чумой. Свой вклад в отождествление Черной смерти XIV в. и глобальной эпидемии чумы рубежа XIX и ХХ вв. внесли и историки. В результате мы по сей день говорим о тождестве этих эпидемических явлений. Впрочем, среди специалистов то и дело возникают и отличные точки зрения, весьма неплохо аргументированные. Например, некоторые британские и канадские ученые начали выдвигать идею о том, что Черная смерть XIV в. на Западе была, скорее всего, не чумой, разносимой крысами, а сибирской язвой, переносчиком которой является крупный рогатый скот, или, что еще более логично, она представляла собой пару болезней – бубонную чуму и сибирскую язву, которые распространяли и крысы, и коровы 139 . В то же время некоторые российские микробиологи склонны считать, что чума XIV в., как и многие другие эпидемии, вообще не была заносной болезнью, а представляет собой грозное проявление периодически активизирующихся местных природных очагов инфекции, распространять которую могут практически любые носители 140 . Тем самым научные исследования эпидемии XIV в. далеко еще не закончены.

Вместе с тем роль этого события во всемирной истории давно уже хорошо ясна. Оно оказалось весьма значительным, если не судьбоносным, по крайней мере для западной цивилизации. С точки зрения знаменитой концепции «вызова и ответа», впервые сформулированной А. Тойнби, Великая чума XIV в. была тем грозным природным вызовом, который поставил Западную цивилизацию перед лицом гибели. Однако Запад, «переболев» чумой, сумел окрепнуть и выработать собственные защитные силы против нее, не столько биологические, сколько культурные, которые в последующем еще не раз смогли пригодиться ему перед вызовами других болезней. Память об этом трагическом событии оказалась вписана не только в интеллектуальные и художественные творения, созданные впоследствии, но и в многочисленные социальные институты, впервые возникшие в конце XIV в.