Чтение онлайн

Как и во всех средневековых университетах, в Парижском беспрестанно свирепствовали кровавые распри то меж— ду различными нациями, то между учениками и горожанами; за такими столкновениями, при малейшем нарушении судебных привилегий, следовал перерыв лекций и даже массовые выселения. Так рассеялся Парижский университет в 1229 г. Проповеди канцлеров XIII в. в ярких красках изображают грубые нравы той космополитической молодежи, которая наполняла квартал Гарланд. «Словесник, — говорит канцлер Превотэн, — бегает ночью по улицам с оружием, разбивает двери домов и наполняет суды шумом своих скандалов. Каждый день meretriculae жалуются, что он побил их, разорвал в клочья их платье или отрезал им волосы». «Есть студенты, — говорит один проповедник, — которые все время проводят в кабаках, строят воздушные замки и обращают класс в спальню». Эти студенты бездельничали, потому что были богаты; но рядом с ними были и очень бедные, которые, чтобы добыть средства к жизни, принуждены были исполнять всякие унизительные обязанности или даже просить подаяние. Для того чтобы спасти этих несчастных от мук и искушений нищеты, а также чтобы предохранить остальных от соблазнов улицы, многие великодушные люди устраивали общежития и коллежи. Пробовали также бороться с нищетой путем вспо-можений и с беспорядками — путем учреждения интернатов. Древнейшие коллежи Парижского университета: Восемнадцати (1180), Сент-Онорэ, св. Николая Луврского, Bons-enfants, Константинопольский, Тresorier и Сорбоннский, основанный капелланом Людовика IV, Робертом Сорбоннским для бедных богословов. Обители монашеских орденов, где жили все ученики университета, принадлежавшие к черному духовенству, также представляли собой нечто вроде коллежей, так как и коллежи, в которых господствовала настоящая церковная дисциплина, в значительной степени походили на монастыри. Сам университет был духовной, клерикальной корпорацией, несмотря на присутствие в нем известного числа светских лиц; всем его членам было воспрещено жениться; миряне или нет, они могли рассчитывать, как на вознаграждение за свои труды, лишь на церковные бенефиции.

Характер и методы преподавания.Медицинский и юридический факультеты в XIII в. не увеличивали славы Парижского университета. В 1219 г. Гонорий III своей знаменитой буллой «Super specula» запретил преподавание в Париже римского права с целью усилить изучение богословия. С того времени было разрешено преподавать только каноническое право, и юридический факультет в Париже обратился в факультет «Декрета», или канонического права. Но так как знание римского права было необходимо для правильного толкования канонических законов, касающихся духовного суда, этот обезглавленный факультет влачил жалкое существование. Между выдающимися канонистами Средних веков нет ни одного парижского учителя. Университеты того времени ле задавались целью преподавать все науки; напротив, каждый из них имел свою специальность. Желавший изучать медицину отправлялся в Монпелье, желавший изучать право — в Орлеан или Болонью. Париж был главной богословской и философской школой западного христианства.

В конце XII в. гуманизм, который тщетно защищали Иоанн Салисберийский и его друзья, казалось, окончательно погиб вследствие успехов диалектического метода. Так и было на самом деле. С этих пор перестали заниматься изучением литературного латинского языка, языка Цицерона и Вергилия; довольствовались обиходной, варварской латынью, которую должны были понимать и на которой должны были говорить богословы, и ее преподавали по тем методам, которые теперь безраздельно господствовали в школе. Новые грамматики — Александр Вильдье, Эврар Бэтюнский — заняли место Присциана и Доната. Каков же был их метод? Они все подвергали сомнению и доказывали обратное самым очевидным истинам (sophismata); они всегда исходили из отвлеченных положений, а не из наблюдений над действительностью. В их руках грамматика перестала быть искусством правильной речи и письма; она сделалась чисто умозрительной наукой, имевшей целью не излагать факты, а объяснять их причины основными принципами; это была задорная, вычурная, нелепая метафизика.

В конце XII в., казалось, было устранено и нечто более важное, чем изящная словесность, — именно философия и здравый разум. Действительно, Абеляр учил, что богословие следует разрабатывать философским методом; его послушались, забыв, однако, о тех мерах осторожности, которые он рекомендовал, и не замедлили ввести в школах, к соблазну церкви, догматические новшества. Эти резкие последствия применения логики к богословию рано начали возбуждать негодование в староверах, которые в конце концов осудили этот опасный метод. «Головы учеников, — говорил Absalon de Saint-Victor, — наполняются пустой философией. Но какую пользу приносят споры об идеях Платона и перечитывание сна Сципиона? Какую пользу приносят эти модные неразрешимые софизмы, эта страсть к тонкостям, в которых многие запутались?» «В настоящее время, — говорил Этьен из Турнэ, — сколько докторов, столько и заблуждений». «Логика, — говорил Готье de Saint-Victor, — есть искусство дьявола». «Будем избегать, — говорил Пьер Шантр, — всех этих излишеств; будем избегать этих глупых вопросов, предлагаемых без толку по поводу священных текстов и порождающих процессы». XII в., в юности так смело платонизировавший с Тьерри и Бернардом Шартрским, под старость сделался монахом подобно учителю Serlon de Wilton, историю которого любили рассказывать мистики и который ради монастырского безмолвия отказался от суетных рукоплесканий своих парижских учеников. Слепо верить в то, чему учит церковь, жить по правилам морали, подгружаться в созерцание и любовь к Богу — вот чему учили в конце XII в. богословы школы св. Виктора. К чему знать? К чему думать? Врагов диспутирующего богословия всегда было много в Средние века, но никогда они не пользовались большим влиянием, чем тогда. Они радостно приветствовали синодальное постановление 1210 г., утвержденное в 1215 г. легатом Робертом Курсоном, которое изгоняло из школы Аристотеля. Но вскоре они были подвергнуты в скорбь эдиктом Григория IX, этого просвещенного папы, который в 1231 г. отменил запрещения 1210 и 1215 гг. Любопытно, что их оппозиция, которая в начале царствования Филиппа Августа казалась необыкновенно грозной, очень скоро обессилела; собственно говоря, ей не удалось даже сколько-нибудь заметным образом замедлить торжество схоластического аристотелизма.

Первый толчок философско-богословскому развитию школ в XIII в. дало появление неизвестных дотоле произведений Аристотеля и его арабских комментаторов, которые в латинском переводе были привезены из Испании или Византии путешественниками, купцами и миссионерами: «Метафизики», «Физики», сочинений Гиппократа, Галиена, Птолемея, Аверроэса, Авиценны и т. д. Одни из учителей занялись преимущественно изучением тонкостей онтологии, с которой они здесь знакомились: они изощрялись в анализе всеобщей теории бытия, его условий и степеней; другие были особенно поражены новыми сведениями из области физики, с которыми знакомили их воскресшие тексты. Так получили начало два великих правления в области мысли — метафизическое и научное. Среди метафизиков XIII в. существовали глубокие различия, которые мы и не будем пытаться характеризовать здесь. Даже те метафизики, которые, задавшись целью примирить Аристотеля с христианством, удержались в границах православия, как Гильом Овернский, Александр Гэльзский, Жан Ларошельский, Альберт Великий, Фома Аквинский, Бонавентура, Петр Испанский, Генрих Гентский, Дунс Скот — мы называем лишь знаменитейших, — делятся на несколько школ, учения которых сильно расходятся. Но за границами, поставленными церковью спекулятивным фантазиям, расстилалось обширное поле, где можно было плутать по всем направлениям. Тотчас по появлении греческих и «арабских комментариев, Давид де Динан и Амори де Бен впали в пантеизм; их приверженцы были сожжены; но вскоре возникли другие учения. Надо прочитать список 219 положений, осужденных в 1277 г. парижским епископом Этьеном Тампье, чтобы понять, к каким результатам пришло в течение одного века метафизическое мышление, поддерживаемое диалектикой и лишенное конкретного содержания. Самой любопытной чертой этого движения является стремление противопоставлять философское мышление богословскому при молчаливом признании главенства первого. «Они утверждают, — говорит синод, — что есть вещи, истинные с точки зрения философии, но ложные с точки зрения веры, как будто существуют две противоположные истины и как будто в противность истине, заключенной в Священном писании, может находиться истина в книгах язычников, о которых сказано: «Обращу в ничто мудрых»». Метафизическое умозрение имело, по крайней мере, ту заслугу, что упражняло механизм мышления и внушало людям высокое представление об их разуме.

Если большинство мыслителей XII в. занимались богословием и метафизикой, то некоторые посвящали себя занятиям естественной философией, физикой. Это были почти исключительно иностранцы: Александр Неккам, автор трактата «О природе вещей», где он с большой силой нападает на школьных логиков, Альфред Английский и Роджер Бэкон. Последний, бывший, по выражению Ренана, «царем мысли в Средние века и своего рода позитивистом», оставил замечательную критику методов преподавания, господствовавших в то время. Он предугадал верные методы, и любопытно слы— шать из его уст, что у него были друзья, учителя и ученики, разделявшие его идеи, антипатии и стремления.

Когда Роджер Бэкон прибыл в Париж, схоластический университет находился в поре полного расцвета; однако Бэкон обратился не к профессорам, пользовавшимся известностью, а к людям скромным и знающим, к учителям Николаю, Жану и Пьеру, которых он восторженно восхваляет в своих сочинениях. Здесь, в темной трапезной, свободно и смело высказывались суждения о господствующих лицах и методах; здесь анализировались все недостатки, убившие схоластику. Первым из этих недостатков было преувеличенное уважение к авторитету — к авторитету Аристотеля и учителей, на которых схоластики ссылались с такой уверенностью, как если бы они обладали превосходными текстами их сочинений, тогда как на самом деле в их руках были лишь искаженные тексты, — или к авторитету, вытекающему из общего согласия. Этот недостаток не ускользнул от внимания друзей Бэкона: «Без сомнения, следует уважать древних и быть благодарными тем, кто проложил нам дорогу, но не следует забывать, что и они были люди, подобно нам, и не раз заблуждались. Сам Аристотель не все знал; он сделал то, что было возможно для его времени, но он не дошел до предела мудрости. Святые также не непогрешимы. Ссылка на предание — жалкий аргумент. Авторитет не имеет силы, если его не доказывают, он ничего не разъясняет, он заставляет лишь верить, он подчиняет себе ум, не просвещая его. Если бы еще мы знали подлинные слова тех, кого считают авторитетом! Но лучше было бы, если бы философия Аристотеля никогда не была переведена, чем чтобы ее перевели так, как это сделали. Иные кладут на нее 20–30 лет своей жизни, и чем более они трудятся над ней, тем менее они ее знают…» Эти критические замечания сопровождаются в сочинениях Бэкона не менее глубокими соображениями относительно другого слабого пункта схоластического метода, именно его преувеличенной веры в силу правильно построенного силлогизма и злоупотребления словесными различиями. «Что касается рассуждения, — говорит он, — то невозможно отличить софизм от доказательства, не проверив заключения путем опыта и применения. Самое вероятное заключение непрочно, если оно не проверено. Хотя Аристотель и признал силлогизм источником знания, но есть случаи, когда простой опыт учит лучше всякого силлогизма; существуют тысячи вкоренившихся заблуждений, основанных на голом доказательстве». Но вся схоластика покоится на авторитете и рассуждении, Бэкон, не колеблясь, отвергает ее целиком: «Вот почему важнейшие тайны мудрости остаются в наши дни неизвестными толпе ученых за недостатком правильного метода». В другом месте говорит: «Все новейшие ученые, за немногими исключениями, презирают науку — особенно новые богословы, вожди миноритов и проповедников, которые таким способом утешают себя в своем невежестве и выставляют свое тщеславие напоказ глупой толпе».

Вместо «ребяческого» метода Александра Гэльзского и эмы Аквинского, Бэкон предлагает метод своих учителей Тьера и Роберта Гростэта, епископа Линкольнского: «Им можно противопоставить пример Роберта, блаженной памяти епископа Линкольнского. Он, окончательно потеряв надежду на Аристотеля, стал искать другого пути; он обратился к опыту, и относительно тех же вопросов, о которых трактует философ, сумел найти для себя и излагать другим истину в тысячу раз лучше, нежели это можно было бы сделать, изучая скверные переводы». «Орus tertium» содержит совершенно точное определение научного опыта и преимуществ экспериментального знания: «Существует естественный и несовершенный опыт, который не сознает своего могущества и не отдает себе отчета в своих приемах: им пользуются ремесленники, но не ученые. Выше его, выше всех умозрительных знаний и искусств стоит умение производить опыты, и эта наука есть царица наук. «Орих гшпш» содержит полный план преобразования наук, под которым может подписаться человек XVI столетия. Прежде всего, по мнению Бэкона, следует отыскать настоящую древность. Для этого необходимо изучать грамматику, языки греческий и еврейский; следует также вернуться к «риторической красоте» древних, к прежнему изяществу, которое так сильно отличается от отталкивающей формы современных сочинений. «Один латинский язык может лишь продлить невежество богословов и ученых». За грамматикой следует математика, особенно прикладная: «Физики должны знать, что их наука бессильна, если они не применяют к ней могущественную математику». Затем следуют мотивированные соображения, часто удивительно здравые, о преподавании логики, значение которой он чрезвычайно ограничивает, о ее месте в иерархии наук, о метафизике, философии вообще, о гражданском и каноническом праве. Несмотря на свой резкий тон, на доверие к своим личным познаниям и к познаниям своих друзей, реформатор, однако, не создает себе иллюзий относительно современного ему по¬ложения наук: «Если бы человек жил в смертной юдоли даже тысячи веков, он и тогда не достиг бы совершенства в знании; он не понимает теперь природы мухи, а некоторые самонадеянные доктора думают, что развитие философии закончено!»

Итак, в XIII в. были люди, способные здраво оценить схоластику, и если бы им были предоставлены те средства для деятельности, о которых Бэкон неустанно просил государей и пап, они произвели бы настоящее возрождение. Но Бэкон и его друзья не были поняты; несмотря на расположение к нему папы Климента IV, сам Роджер подвергся преследованию со стороны францисканцев, к которым он принадлежал. Рассказывают, что минориты, повергнутые в ужас сочинениями своего собрата, пригвоздили эти рукописи длинными гвоздями к доскам, где и оставили их гнить.

Общие замечания.Нормандское завоевание завершило процесс, начатый вторжениями скандинавов и датским покорением. Партикуляризм, погубивший англосаксов, был устранен навсегда. Нация политически объединилась, оставалось объединить ее духовно. Два народа, населявшие страну, из которых один, благодаря победам Вильгельма Завоевателя, приобрел господство над другим, отличались друг от друга языком и нравами, стремлениями и потребностями; они — враги, пока будет продолжаться этот антагонизм, Англия будет, пожалуй, могущественным государством, но не сделается нацией. Это новое преобразование совершается очень скоро и обуславливается нуждами, вытекающими из самого завоевания. Чтобы удержаться в покоренной и ограбленной стране, короли становятся деспотами; их власть сильна — они делают невыносимой. Под давлением общего гнета победители и побежденные соединяются для сопротивления королям. Тогда перед общностью интересов исчезает расовый антагонизм. Два века беспрерывно продолжается гражданская война, и из нее. выходит вооруженная с головы до ног английская нация.