Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Иногда эти добровольцы-толкователи, эти слепцы, водившие слепых, доводили и себя, и своих доверчивых слушателей до непоправимой беды. Таков был трагический эпизод, бывший в с. Бездне и кончившийся кровавою расправою. Эта печальная история обязана была своим возникновением полупомешанному раскольничьему начетчику Антону Петрову, успевшему смутить население трех уездов (Рязанской губ.). В основании этого бессмысленного движения добродушной, но невежественной толпы легла такая очевидная нелепость, что всю эту потрясающую историю, кончившуюся смертью 55 человек и поранением 71, можно бы принять за вымысел расстроенной фантазии, если бы достоверность ее не была вне всякого сомнения. После долгих поисков Петров объявил обрадовавшимся мужикам, что он нашел, наконец, «истинную» волю. Это было не что иное, как форма для составления уставных грамот, приложенная в конце Положения о крестьянах. В форме этой упоминалось, что при исчислении душ «исключаются» крестьяне, отпущенные на волю после последней (1858 г.) ревизии и затем стояли нули:
000
000
для обозначения места, где должны были быть проставлены цифры. Вот это-то слово «воля» (раз только и встреченное Петровым в заветной книге) и таинственные нули, в которых он видел какую-то «печать креста св. Анны», укрепили в мысли полуграмотного маньяка, что он нашел истинную «волю», укрываемую помещиками в стачке с начальниками, как-то бывало и прежде. Темный фанатик успел уверить в непреложности своего открытия таких же темных, как сам, крестьян. Никакие опровержения и увещания духовной и гражданской властей, лишенных всякого нравственного авторитета в глазах народа, не могли разубедить крестьян, которые наотрез отказались выдать начальству Петрова. Призвана была военная команда. Петрова заперли в избу, и ее окружали крестьяне. Начался так называемый бунт «на коленях». На требование выдать Петрова командующему отрядом графу Апраксину крестьяне ответили вежливым, но решительным отказом, присовокупляя, что они и не думают бунтовать против начальства, а стоят только за волю, дарованную царем [299] … После обычного барабанного боя раздалось роковое – «пли!» и несчастные жертвы своей темноты покрыли трупами своими землю. Тут только крестьяне увидели окончательное, последнее, бесспорное, кровавое доказательство подлинности [300] Положения о крестьянах и ошибочности толкования Петрова.
299
См.Русскую Старину, 1892. № 6. С. 617. См. Леруа-Болье. L’ homme etc., 79 и Дневник Никитенко, II, 259.
300
Не доверяя местным властям, народ, по язвительному замечанию Ю. Ф. Самарина, только в призыве войска видит доказательство подлинности воли высочайшей. См. Leroy-Beaulieu. Un homme q’ etat Russe, 89.
Довольно подробно рассказаны известные беспорядки, бывшие в апреле 1861 г. в Кандеевке, усмирителем их, генералом Дренякиным. По его удостоверению, причиною волнений было тоже искреннее заблуждение крестьян в понимании манифеста. Один из толкователей Леонтий Егорцев объявлял крестьянам «чистую волю», без барщины и оброка. Несколько священников, в том числе Федор Померанцев, также объясняли крестьянам, что на бар «не указано работать». А так как барщина, по удостоверению того же Дренякина, была не из легких, то почва была готова для восприятия такого толкования. В нескольких деревнях пришлось обратиться к содействию военной силы, но особенно кровавая была экзекуция в с. Кандеевке, которую автор записки описывает так:
«Раздались выстрелы. В толпе упало несколько крестьян; но бунтовщики не дрогнули. Напротив того, подняв руки, они кричали громче и громче. Приняв поднятие рук за просьбу о пощаде, я остановил стрельбу; но оказалось, что они выражали этим свое желание „умереть за Бога и Царя“. „Все до одного умрем, не покоримся“. Сделан был второй залп. Несмотря на это, народ, подняв руки, с большим еще жаром продолжал прежние крики. Не без содрогания убедившись, что ничто не помогает, я показал подвинувшейся ко мне толпе походный мой образ (благословение матери) и клялся пред народом, что говорю правду и правильно толкую высочайше дарованные крестьянам права. Но клятве моей не поверили. Третий [301] залп тоже не привел ни к чему»… Тогда решился Дренякин арестовать крестьян, и солдаты быстро заарестовали 410 бунтовщиков из 14 селений трех уездов. Остальные разбежались. Оказалось, пуль выпущено 41, убито крестьян 8, ранено 27. Еще раньше ген. Дренякин исходатайствовал себе Высочайшее разрешение судить бунтовщиков «своим судом». О нем автор записки сообщает следующие данные: приступил к снятию допросов крестьян, но они не сознавались; они стали виниться только тогда, когда исполнилось уже шпицрутенное 29 человек наказание, обещанное и другим, каковой суд его, как он заявляет, принят с благодарностью. Окончательно конфирмованным ген. Дренякиным распоряжением были наказаны 114 человек, с назначением им, кроме шпицрутенов и розог, ссылки в каторжную работу и других наказаний. Священник Померанцев был навсегда сослан в Соловецкий монастырь [302] .
301
Между крестьянами, по словам Дренякина, вкоренилось убежденье, что если они не отобьются (приняв слово отбывать барщину за отбивать оную) к Святой неделе, то на вечные времена останутся крепостными. Этим он объясняет их беспримерную неустрашимость (с. 319, 321 Записки Рус. Арх., 1896. № 11).
302
См. Русск. Арх., 1896. № 11 «О беспорядках в Пензенской губернии». С. 325. О столкновении в с. Кандеевке см. также в Русской Старине 1885 г. Т. 46.
Но, к счастью, такие крупные кровавые столкновения нигде более не встречались. Возникавшие же в разных местах [303] недоразумения и столкновения иногда доходили до суда, изредка были улаживаемы, благодаря распорядительности и гуманности командированных для объявления воли специальных комиссаров [304] , главным же образом благодаря доброму влиянию вскоре назначенных порядочных мировых посредников [305] .
303
Всех недоразумений в два первые года было 1100.
304
Барон А. Н. Корф вводил Положение 19 февраля в одной из малороссийских губерний. «В одном из пунктов готовилось сопротивление целых трех громад. Все усилия местных властей и самого губернатора разбились об угрюмое упорство этих возмутившихся громад. Барон Корф это знал и, разумеется, прибыл на место бунта в взволнованном душевном состоянии предвидя, что польется кровь. Корф приезжает в флигель-адъютантском мундире… Толпа стоит безмолвная и неподвижная, как камень. Барон Корф начинает уговаривать громаду… В ответ ни звука, ни движения. Барон Корф вторично обращается к толпе… По рядам раздалось кое-где зловещее “км”, и ни звука больше. С замирающим сердцем барон Корф в третий раз обращается к громаде и предупреждает ее, что если она не изъявит покорности, он прибегнет к войскам… Мертвое молчание ответило ему на третье увещание… Наступил критический момент… “Повозку сюда и солдат!” —крикнул громким голосом барон Корф. – Немало минут прошло с того мига, как раздалось приказание, до мгновенья, когда появились первые повозки с солдатами. Громада продолжала стоять, как камень, барон Корф тоже; царило мертвое и торжественное молчание. “Жен и детей сажать в повозки! – приказал барон Корф солдатам, – и увозить в губернии, куда я назначу”. Первые две минуты громада стояла не дрогнув. Потом стали раздаваться женские вопли. Громада дрогнула, стала шевелиться, камень превратился в людей, глухой стон прошел по рядам. Барон Корф стоял неподвижно, крутя усы, и сердце под мундиром билось, как никогда, от вопроса: удастся ли или не удастся! Вдруг послышался какой-то страшный шум. Барон Корф обернулся к громаде. Точно сговорившись, все 3000 человек, сняв шапки, бросились на колени… Мятеж кончился, громада не сдававшаяся перед страхом войска, сдалась перед угрозою лишиться жен и детей… Гениальная (sic) находчивость молодого флигель-адъютанта дала блестящий результат». (Гражд., 1893. № 38).
305
См. Безобразова. Управление и самоуправление. СПб., 1882, 276. А как иные администраторы «толковали» крестьянам волю, можно видеть из следующего примера: Радзиковский передает, как в 1861 г., после объявления воли, в Боровичи пришла толпа крестьян, чтобы просить исправника разъяснить им непонятные места в Положении 19 февраля. Исправник им объяснил по-своему: окружил пришедших отрядом солдат с заряженными ружьями и перепорол всех крестьян по очереди и затем разогнал по домам. «И вот порядочная доза ударов розгами была для темного люда толкованием Высочайшего манифеста, – говорит Радзиковский и заключает, – Подобные уродливые явления в жизни могли осуществляться лишь при отсутствии тогда гласности». Рус. Стар., 1895. № 5.
IX
Великое святое дело совершилось. Никому не знать и не счесть, сколько крестных знамений положено за Государя миллионами освобожденных людей, сколько теплых молитв вознесено, сколько горячих радостных слез оросило русскую землю. Наименование Освободителя в благодарной памяти народной, неразрывно связанное с именем Александра II, будет навсегда красноречиво-простым свидетельством того, что прочувствовано русскими сердцами.
Как-никак, а все-таки великое дело народной свободы пущено было в ход. Не без страха и смущения смотрели в будущее друзья народа, но в общем, у них преобладало бодрое настроение.
Под первым впечатлением чтения Положений, редакция коих была столь неудовлетворительна, проф. Погодин резюмировал свое впечатление недоумения в записке к В. И. Далю скептическими словами: «Темна вода во облацех». Даль отвечал в следующих прекрасных выражениях: «О темной воде в облацех скажу, что она устоится и просочится, и будет светла, чиста и целительна… Дело сделано, воротить его нельзя, и оно пошло, как течет Днепр и Волга и прочие жилы насущной родной земли нашей» [306] .
306
См. «Красное Яичко», 9, 13.
Даль был прав безусловно: повернуть ход истории обновленной России, начавшийся с объявления воли, так же было невозможно, как повернуть вспять течение Днепра и Волги; но много требовалось у исполнителей законоположений 19 февраля такта, уменья, терпения, благодушия, беспристрастия и дальновидности, чтобы облегчить нарождавшейся воле народной прохождение чрез естественные пороги, оставленные крепостным правом, и не создавать народу, вступающему в новые условия свободной гражданской жизни, новых препон. В числе этих «порогов» было невежество народа, его почти поголовная безграмотность и полное недоверие к местным продажным властям, вполне оправдываемое господствовавшими в то время административными нравами, приемами и традициями, с такою рельефностью очерченными в бессмертных «Губернских очерках».
Кроме того, возникавшие столкновения большею частью вызывались не только старыми крепостническими традициями, но также сохраненными в Положениях 16 февраля остатками крепостного права, и именно спорами из-за барщины или смешанной повинности, в особенности в имениях, где прежде свирепствовало крепостное право. Крепостники раздували, как и накануне объявления воли, эти неизбежные экономические столкновения, стараясь представить их в виде опасных для государственного порядка «бунтов» [307] .
307
О характере этих «бунтов» может дать понятие первый «бунт», записанный Якушкиным, по случаю сипацы (так преобразилось в народном говоре слово «эмансипация»). Вычитав в Положении, что на барина полагается работать три дня, крестьяне (Орловской губ.) приходили к помещикам с требованием работы. А между тем в начале марта никаких полевых работ не оказывалось.
– Что вам, братцы, надо? – спрашивает помещик.
– Работать, батюшка, работать, – отвечали мужики и бабы.
– Теперь работать нечего, – отвечал им барин, – работы нет никакой.
– Что хочешь, заставь делать, батюшка.
– Не нужно мне нынче вашей работы, ступайте домой.
– Нельзя этого сделать; это дело не твое, это казна! Царь указал быть трехдневке, мы на трехдневку и пришли… Сделай милость, заставь что-нибудь работать. Барин сжалился и заставил чистить двор. 200 человек дружно принялись и в минуту вычистили двор.
Окончив работу, крестьяне снова просили работы, и помещику насилу удалось уговорить их разойтись по дворам.
– Не было бы нам худа, не было бы нам беды от этого какой, – говорили мужики. На этот раз дело не дошло до усмирения силою, но нередко бывали случаи, что прибегали к экзекуции, как только крестьяне делали попытку отстоять право, понимавшееся ими по-своему (назв. Очерки, 56).
Против этих «пессимистов-карателей, всяких гнусностей видевших в самом законном желании простолюдина уяснишь себе известное требование, заднюю мысль и бодро поднимавших голову при малейшем шорохе и замешательстве», выступил в Московских Ведомостях [308] искренний друг народа М. Е. Салтыков, обнаружив при этом не только глубокое, человечное понимание народного характера и искреннюю приязнь к народу, но и истинную дальновидность государственного человека. С знанием жизни, неистощимым остроумием и мягкою сердечностью, секрет которых был открыт только Салтыкову, он старался объяснить то при помощи выпуклых бытовых картин, то доводами логики и человечности истинный смысл и размеры этих «бунтов» [309] .
308
См. Моск. Ведом., 1861. № 94.
309
В воспоминаниях г. Лучинского, помещенных в октябрьском номере Русской Старины 1897 г., мы находим любопытные рассказы о времени введения в действие Положения об освобождении крестьян в Херсонской губернии, где автор воспоминаний был тогда судебным следователем. В имение одного богатого помещика был доставлен манифест об освобождении и самое Положение. Крестьяне собрались читать его и толковали между собою о значении отдельных его статей. Управляющий, узнав об этом, решил, что крестьяне начинают бунтовать, и с вечера послал сообщить исправнику о бунте. На другой день прискакал исправник, и хотя крестьяне спокойно работали на барщине, однако он признал за полезное и нужное все-таки подвергнуть их усмирению. Он потребовал из соседних южных поселений наряд в 300 человек с старостами и десятскими, велел заготовить розог, призвал на экономический двор всех местных крестьян и всех их наказал розгами, каждого по 50 ударов, за исключением семи человек зачинщиков, которые предавались суду за чтение Положения, за то, что один из них позволил производить это чтение у себя в избе, и пр. «Получив это дознание, – рассказывает г. Лучинский, – я немедленно отправился на место, произвел следствие и затем составил обстоятельное и мотивированное постановление, которым признал, что бунта никакого не было, а потому и постановил арестованных из-под стражи освободить, а дело для прекращения представить в уездный суд. Боже мой, какой поднялся гвалт из-за этого! Исправник послал с эстафетою донесение губернатору, что он не ручается за спокойствие в уезде после такого распоряжения судебного следователя, освободившего главных виновных, не понесших вследствие того даже и такого наказания, какому подвергнуты были менее виновные участники бунта… Помещики смотрели на меня как потатчика бунтам против них крестьян»… Автор воспоминаний продолжает: «Других более или менее серьезных волнений крестьян не припоминаю, но местная администрация сильно волновалась. По получении сведений о том, что в каком-либо имении крестьяне привезли к себе грамотея, и он читал им Положение, его хватали и вместе с привезшими его крестьянами привлекали к суду». Крупное столкновение вышло у калужского губернатора Арцимовича с известным богачом Мальцевым. Троих крестьян, виновных в чтении «воли», Мальцев велел заковать в цепи и отправить в Калугу. Арцимович расковал и вернул назад. Дело тянулось несколько лет и кончилось пустяками.
Уподобляя освобожденного крестьянина с вечно голодавшим и забитым департаментским писцом, внезапно осчастливленным известием о миллионном наследстве, Салтыков приглашал отнестись человечно к возможным и естественным в подобном положении увлечениям и даже излишествам. «Припоминая, – писал он, – всю горечь условий, в которых крестьяне находились доселе, и взвешивая значение дарованной им свободы, невольным образом спрашиваешь себя: возможно ли, естественно ли, чтобы сердца их не раскрывались при вести о новом воскресении, о новом сошествии Христа во ад для освобождения душ их? Возможно ли, чтобы эта добрая, неслыханная весть не потрясла их до глубины, чтобы при получении ее, они сохранили все благоразумие, все хладнокровие?» [310] . Это он говорил по адресу «благоразумных помещиков», не утративших в своей ненависти к «воле» способность понимать движения человеческой души… Внимание же администрации он обращал на возможные случаи излишеств [311] в требованиях со стороны помещиков и на способность деревенской глуши создавать от скуки разные фантомы [312] . «При том полном затишье, какое царствует в наших деревнях, – говорил Салтыков, – всякое слово взвешивается пудами, всякий вершок кажется с аршин, особливо в таком бойком, горячем деле, как освобождение крестьян. Какая-нибудь ключница Мавра донесет барыне, что дядя Корней, лежа на печи, приговаривал: „Мы-ста, да вы-ста“, – вот уж и злоупотребление! Какой-нибудь староста Аким подольстился к барыне, что у нас-де, сударыня, Ванька-скот давеча на всю сходку орал: а пойдем-ка, братцы, к барыне, пускай она нам водки поднесет, – вот уже и бунт! И барыня Падейкова пишет туда, пишет сюда, на весь околоток визжит, что честь ее поругана, что права ее попраны. И вместо того чтоб унять ее, ей вторит целое воинство, и Ванька-скот летит в становую квартиру, а дядя Корней записывается в книжечку, как будущий зачинщик и подстрекатель» [313] .
310
Там же. № 128. См. еще отповедь Салтыкова Фету в № 3 Современника 1863 г., ст. 389.
311
Справедливость предположения Салтыкова вскоре подтвердилась официальными данными: так, при разборе столкновений в Николаевском и Новоузенском уездах было признано, что крестьяне обременены были «тяжелыми уроками» (см. перепечатку из Север. Пчелы в Моск. Вед., 1861. № 114).
312
В прелестных «Невинных Рассказах», в очерке «Деревенская тишь» уморительно рассказана Салтыковым трагикомическая история «антагонизма» помещика с бывшим его дворовым «Ванькою» (соч., 1).
313
Алчные крепостники обыкновенно утверждали, что крестьяне все только в свою пользу и толкуют закон, и заподозревали искренность их заблуждения. Насколько неосновательны были такие подозрения, можно видеть из указанного выше (о барщине) и следующих двух примеров, приводимых Якушкиным.
– До царской воли, – говорили крестьяне, – барину мы каждую весну носили яйца, – с каждого тягла приказано было носить. Вышла царская воля, яйца запрещено нам, мужикам, давать. Только нам все словно опасно!.. Вот собрали сходку, положили собрать барину яйца. Забрали, снесли… ничего: Бог помиловал. За те яйца нам никакого наказания не было. Проходит малое время выдают нам деньги за те яйца… Теперь что с теми деньгами делать?
– Да что же, мало, что ли, заплатили за яйца? – спрашивал Якушкин.
– Да не об том речь… Пропади пропастью совсем и деньги те… А что с теми деньгами делать? Возьмешь те деньги – беда, понесешь те деньги в барскую контору – опять беда.
Вот как «своекорыстно» толковали крестьяне свои имущественные права! А об захвате ими «личных» прав может дать понятие следующий случай. Мужики прогнали с конопляников извозчиков, и при этом произошла драка. Исправник по жалобе извозчиков пересек мужиков, а старосту посадил в острог, предварительно избивши его. Крестьяне объяснили так эту расправу: «Мирской староста лишен телесного наказания, исправник со всеми нами посправился… А тебя, – говорит старосте, – наказывать нельзя, ты лишен телесного наказания!.. Так вот тебе!.. Уж возил же он его! да заместо телесного наказания в острог засадил».
– Да разве это не телесное наказание? – спросил я после этого объяснения.
– Нет, не телесное: коли бы его разложили, вот было бы телесное наказание. Якушкин по этому поводу справедливо замечает: ежели мужики и не совсем верно понимали телесное наказание, то никак не в свою пользу это телесное наказание толковали (назв. Очерки, 511).