Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Зато глашатай олигархов-крепостников Весть, – предвосхищая перлы современного органа «единственно порядочных граждан», как он сам себя называет, «или паяца», «грязного хвоста консерватизма», органа «промотавшихся опричников», как величают его его же единомышленники, другие консервативные органы, – видел в всесословном характере земства и особенно в допущении «мужичья» прямое отражение революционных идей 1789 г. и социалистического движения вообще вкупе с коммунистическим в частности [661] .
661
См. цитату у Аксакова, V, 401.
Начиная с 7 февраля 1865 г. постепенно стали открываться земские учреждения. В 1865–1866 гг. они были введены в 27 губерниях Европейской России, в 1867–1875 гг. – еще в 6 губерниях.
Если вообще способ введения реформы много значит, то он особенно был важен в данном случае, когда законодательство само было крайне несовершенно в смысле принципиальной выдержанности и открывало широкий простор для урезок при столкновении земства с административными властями. Отчасти намекая на этот недостаток Положения 1 января, М. Н. Катков писал еще 6 января 1864 г., что при применении Положения «желательна зоркая мудрость и либеральность» [662] . Не трудно догадаться, какого «либерального» духа и направления могла держаться администрация, руководимая таким неискренним другом либерализма и самоуправления, как П. А. Валуев.
662
См. Московские Ведомости, 1864. № 9.
Прежде всего он настоял на том, чтобы и без того ничтожные финансовые средства земских учреждений были еще больше урезаны при составлении Временных Правил о разверстании земского сбора между казною и земством. Во многих губерниях переданный в распоряжение земства сбор не превышал 40–50 тыс. руб., а между тем на содержание одних земских учреждений нужно было тратить 8о тыс. – 100 тыс. руб [663] . Чтобы выйти из затруднительного положения, земство ввиду крайней обремененности крестьянского населения и сравнительно большого обременения поземельной собственности решилось усилить обложение фабрик, заводов и других промышленно-торговых заведений. Администрация решительно воспротивилась этому, а на одно из земств, настаивавшее на своем праве (петербургское), вылила неожиданно такой поток холодной воды [664] (земские учреждения, ввиду доклада Валуева, были закрыты 6 января 1867 г., и дела земства переданы в старые присутственные места), что надолго должна была пропасть охота у земских деятелей действовать «самостоятельно». Рядом с этим шло пренебрежительное отношение к земским ходатайствам [665] , усиление дискреционной власти председателя земского собрания [666] , стеснение гласности [667] и пр. и пр.
663
Н. с. Головачева, 192.
664
С.-Петербургская земская управа в 1867 г. отказалась исполнить требования губернатора об изменении сметы, находя их противными закону, и предлагала принести жалобу на министра, который оставил без последствий 12 из 26 ходатайств земства. Земские учреждения были закрыты, каковую чрезвычайную меру и М. Н. Катков находил неоправдываемою обстоятельствами. Никитенко в своем Дневнике также сожалеет о ней (т. III, 135).
665
Херсонское земство не получило в течение года по 19 ходатайствам никакого ответа (соч. Аксакова, V, 397).
666
До чего доходил произвол председателей, можно видеть на следующем примере. Священник был исключен из масальского земского собрания вследствие столкновения его с крупным землевладельцем. Несмотря на требования 15 гласных, председатель не допустил обсуждения жалобы исключенного гласного (см. т. V, соч. Аксакова. С. 410).
667
Любопытно, что закон 13 июня 1867 г., подчинивший гласность цензуре губернатора, по комментарию Валуевского органа «Северной Почты», оказывался не стеснением, а «распространением» прав земства. По поводу этого изумительного опыта превращения «черного в белое» И. С. Аксаков писал: «Это, конечно, очень смело, но едва ли безвредно, ибо отнимает у правительственной меры достоинство прямоты и откровенности». Там же. С. 409.
В 1868 г. место Валуева занял ген. – адъют. Тимашев, но отношение правительства к земству не улучшалось [668] . «Земские учреждения, – писал Катков в 1870 г. [669] , —представляют печальное зрелище. Гласные во многих местах охладевают к своему делу, перестают видеть в нем серьезное дело государственного значения [670] , начинают сомневаться в его будущности. Они замечают в правительственных властях какое-то глухое нерасположение к этому созданию правительственной власти. Многие земские собрания последней сессии шли вяло за малочисленностью гласных; иные вовсе не состоялись за неприбытием узаконенного числа членов».
668
Неблагоприятное для земских учреждений направление правительственных мер и в особенности ограничение гласности, которая есть для них то же самое, что воздух для организма, писал Катков в 1868 г., подействовали на них мертвящим образом. (См. сб. Неведенского. С. 442).
669
См. сб. Неведенского. С. 444–445. Всякий, кто внимательно следил за деятельностью нашего земства, говорили Московск. Ведомости в 1869 г., не может не заметить, что институт этот имеет будущность, если только законодательство поставит его в благоприятные условия (№ 267).
670
При обсуждении вопроса о пересылке земской корреспонденции земства приравнены были к частным учреждениям. (См. н. с. Безобразова. С. 541).
Земские учреждения начали все более и более хиреть и чахнуть, чему отчасти способствовало также апатичное и реакционное настроение [671] общества. Как ни трудно было вдохнуть жизнь в общество, находившееся долго под гнетом, – легче угнетать, говорит великий историк древности, нежели вновь воззвать к жизни [672] , —но первые успешные шаги земства [673] показывали, что в обществе были еще живые силы и что безусловно был прав Катков, когда по открытии земских учреждений с торжеством говорил: «Неправда! у нас есть люди, дайте учреждения – люди явятся» [674] …
671
В провинциальном обществе, – писал Салтыков в конце 60-х гг., – существуют известные слои, в которых 19 февраля отозвалось последствием свойства довольно неожиданного. В противность всяким соображениям, оно выдвинуло вперед в этих слоях совсем не тех, кого следовало выдвинуть, и поставило вне деятельности совсем не тех, кого следовало вне деятельности поставить. Одним словом, вышла какая-то беспримерная и только у нас возможная путаница, вследствие которой влиятельными практическими деятелями на почве 19 февраля явились люди, не могущие и даже не дающие себе труда воздержаться от судорожного подергиванья при малейшем намеке на эту почву; люди же, всецело преданные делу, верящие в его будущность, очень часто не только отстраняются от всякого влияния на правильный исход его, но даже, к великой потехе многочисленного сонмища фофанов и праздношатающихся, обзываются коммунистами, нигилистами, революционерами и демагогами… Что составляет, спрашивает он, язву, непрестанно точащую провинциальных историо-графов-ненавистников? Эту язву составляет упраздненное крепостное право, гласные суды, земство, т. е. то, в чем замыкается существенный смысл 19 февраля. Ненавистничество до такой степени подняло голову, что самое слово «ненавистник» сделалось чем-то вроде рекомендательного письма. Ненавистники не вздыхают по углам, не скрежещут зубами втихомолку, но авторитетно, публично, при свете дня и на всех диалектах изрыгают хулу, и, не опасаясь ни отпора, ни возражений, сулят покончить в самом ближайшем будущем с тем, что они называют «гнусною закваскою нигилизма и демагогии», и под чем следует разуметь отнюдь не демагогию и нигилизм, до которых ненавистнику нет никакого дела, а преобразования последнего времени. (Сочин., II, 360–361). Это писалось в конце 6о годов. – «Ненавистники» 80-90-х гг., как известно, заткнули за пояс своих предшественников.
672
Taciti, Vita Agricolae, V.
673
См. статью В. Ю. Скалона «Земское дело» в № Русских Ведомостей от 7 февраля за 1890 г., а также назв. с. Свешникова. С. 130 и след.
674
Наз. сб. Неведенского, 416. —В начале 1873 г. Никитенко писал: «Вот формула того, чем могли бы удовлетвориться все рассудительные люди нашего времени: с одной стороны поддержание всех реформ нынешнего царствования, с другой – деятельность в пределах этих реформ»… (с. 322). Через несколько месяцев Никитенко пишет: «Испугались реформ те самые, которые их произвели. Они ожидали, что из реформ возникнет самая порядочная, сообразная с их желаниями жизнь, что нравы изменятся к лучшему, промышленность и земледелие процветут, богатство потечет по всей стране рекою. Печать только и будет делать, что восхвалять… Все эти золотые сны не оправдались. То, что веками портилось и извращалось, не может измениться в несколько лет. Главная задача реформ совсем не в том состояла, чтобы немедленно насладиться благами, элементы которых в них заключаются, а в том, чтобы положить им основание и сделать эти блага возможными. Словом, реформы имеют в виду не настоящее, а будущее. Поэтому не следует их подкапывать, а обеспечивать их прекрасные последствия, выжидать. Естественно, что они произвели много такого, чего администрации не желалось, много ошибок, неуменье пользоваться дарованными льготами, даже злоупотребление. Но в высшей степени странно, что этого не предвидели. Следует ли из-за этого возвращаться к прошедшему и парализовать сделанное, лишая его той силы, которая одна в состоянии вывести нас на лучший путь»? (Днев., III, 337).
Кто знает, чего бы можно ждать от нашего самоуправления, если бы в такой исключительной по важности [675] момент, как 60-е годы, эпоха великих реформ и возрождения России, тон внутренней политике давал не такой двусмысленный творец двусмысленного бледного самоуправления, – которое зло, но метко было уподоблено Катковым «гримасе человека, который хочет чихнуть, но не может» [676] , —а истинный друг самоуправления, глубоко верующий в великие принципы его и ради них способный понять и извинить его случайные недостатки, промахи и даже припадки нервности, пароксизмы нервного раздражения, неизбежные у людей после долгого гнета?!
675
«Наше поколение, – писал Катков 1 января 1864 г., как раз в день утверждения Земского Положения, – держит в своих руках историческую будущность русского народа. Наша задача так колоссальна, что поневоле становится жутко. (Московские Ведомости, 1864 г. № 1).
676
См. Моск. Вед., 1880 г. № 212.
Если за всем тем и несмотря на все тяжелые условия существования, земские учреждения внесли экономию во многих расходах сравнительно с казенным хозяйством [677] , если из ничего создали народную школу [678] , народную медицину [679] , земское страхование и пр., создали составляющую гордость русской науки пред Европою особую земскую статистику [680] , если, помимо всего этого, земские учреждения послужили школою политического воспитания для общества [681] и народа [682] , то это доказывает, как живительна и плодотворна идея самоуправления даже в самом неудовлетворительном выражении и приложении ее. Несмотря на все бесчисленные и бесконечные реакционные «зигзаги» [683] русского прогресса, не мертвящей бюрократической рутине преодолеть эту великую зиждительную и животворящую общественную силу!
677
В н. с. Головачева (с. 192) приведены примеры экономии в 30–50 %. Это же подтверждается и сравнением бюджетов земских и не земских губерний (см. Русск. Вед., 1893, 110).
678
О том, какая гага avis был грамотный в деревне до земской реформы, см. выше в главе I, § сведения о чтении в деревнях Полож. о крестьянах.
679
Медицина, по утверждению знатока дела А. А. Головачева, отсутствовала не только в уезде и городах (см. с. 199 и официальные данные в статье В. Ю. Скалона, в Северном Вестнике «Двадцатипятилетия» земских учреждений. С. 163).
Г. Максимов указывает в Юрид. журн., в каком возмутительном положении находились больницы повсеместно, пока «в них хозяйничала», до введения в 1864 г. земских учреждений, местная губернская администрация. «Так, полтавская земская комиссия 1867 г., принимая эти учреждения, констатировала, что все здания их не были приспособлены к тем нуждам, для удовлетворения которых они предназначались, что гигиенические требования в них совсем не соблюдались, что «ремонт зданий, освещение и отопление стоили непомерно дорого, между комиссариатскими статьями числилось много лишнего, для больничного хозяйства не было определенных норм и должного контроля, управление находилось в руках некомпетентных лиц и т. д.». О доме душевнобольных в Полтаве, по словам старшего врача, «лучше не говорить, так постыдно содержание этих несчастных в гигиеническом отношении и так чувствительно отсутствие приспособлений для надлежащего содержания и призрения их». Саратовское губернское земство, принимая здания заведений приказа, установило, между прочим, что часть помещений, предназначенных для содержания и лечения умалишенных, была построена еще в 1806 году и пришла в крайнюю ветхость; другая часть, хотя и была построена всего за пять лет до сдачи заведений в земство, но имела существенные недостатки. Так, дом оказался возведенным на очень сыром месте, едва ли не на родниках, а потому, по мнению губернской управы, «нельзя было ручаться, что поправки в оном не окажутся необходимыми в недалеком будущем. Бессарабское земство приняло дом умалишенных с 104 больными и при одном служителе: все заведение это производило самое удручающее впечатление. В Пермской губернии, где земские учреждения были введены только в 1870 г., т. е. когда уже имелся некоторый опыт земской деятельности, и, следовательно, были приняты кое-какие меры к упорядочению общественного призрения, это последнее перешло к земству в самом печальном состоянии. На двухмиллионное население имелось только 11 больниц всего с 425 кроватями; но и эти больницы были крайне неудовлетворительны. Достаточно сказать, что в шести из них не было своих врачей, что здания их были ветхи, холодны, стены пропитаны нечистотами, печи развалились, потолки угрожали падением, больные были перемешаны, даже сифилитики не отделялись от других и т. д.». Отметив далее, что при передаче больниц земству значительно урезаны были больничные капиталы и сокращены другие доходы, автор справедливо ставит в особую заслугу земскому самоуправлению, что оно, невзирая на свои крайне стесненные финансы, вдобавок поглощаемые обязательными расходами, все-таки тратит надело общественного призрения довольно значительные суммы. Так, в 1890 г. земства расходовали на этот предмет, не считая собственно медицинской части, 2800000 руб., что составляло около ю% земского бюджета на необязательные расходы. Автор продолжает: «Не повторяя общеизвестных фактов, характеризующих крайне неудовлетворительную постановку дела призрения в учреждениях, передававших свои заведения земству, отметим, что, по сведениям проникшим в общую печать, эта важная отрасль государственного и общественного управления находилась в самом печальном состоянии еще в губерниях Казанской, Херсонской, Екатеринославской, Московской, Псковской и во многих других». (Журн. С.-Пет. Юрид. Общ., 1895 г. № 6).
680
См. речь проф. А. И. Чупрова в сборнике «25-летия Московского Юридического Общества». М., 1888. Развязный автор Современной России доводит свою злостную игривость до того, что называет земскую статистику «безобразием, имевшим целью возбудить крестьян против помещиков» (с. 196).
681
См. н. с. Безобразова, 505. —После городской реформы 1846 г. петербургское дворянство считало унизительным для себя видеть в городской думе рядом с купцами и лавочниками и т. п. людьми.
682
См. Т. V. Соч. Аксакова. С. 96.
683
«Пройдет много времени, писал Ю. Ф. Самарин 19 мая 1861 г. из Самары Милютину, – в течение которого мы будем двигаться вперед, но зигзагами». См. н. с. Лероа-Болье, 87.
V
Цензурная реформа
К. Аксаков
Глава шестая
Закон о печати б апреля 1865 г
(справка к 30-летию)
Немного таких истин несомнительных, немного таких правил непреложных, коих святость должна пребыть несомненною и тогда, когда противоречат им последствия частные, случайные и независимые от воли людей. Но, посвятив себя на служение одной из сих истин, должно пребыть ей верным без изъятия, применяя к себе рыцарское восклицание французских роялистов: Vive le roi quand тёте! Польза просвещения есть одна из малого числа сих исключительных истин. Почитая ее единым прочным основанием благосостояния общего и частного, совестью правительств и лиц, простительно ли, например, пугаться малодушно некоторых прискорбных явлений, приписываемых просвещению, или, положим, и влекущихся за ним по неисповедимым законам Провидения, которое отказало в совершенстве всему, что ни есть на земле?
I
История подготовки, составления и применения закона о печати 6 апреля 1865 г. представляет много своеобразного и поучительного сравнительно с другими законоположениями эпохи великих реформ. Для подготовки и редактирования такого громадного и по объему, и по важности затрагиваемых интересов законодательного акта, как Положения о крестьянах 19 февраля, потребовалось с небольшим три года (с 20 ноября 1857 г. по 19 февраля 1861 г.). Образцовое по внешности и заключавшее полное переустройство сверху донизу всего судебного строя законодательство, как Судебные Уставы 20 ноября 1864 г., было составлено тоже в три года. Еще меньше времени потребовалось для выработки органических законоположений о земском и университетском самоуправлении 1862 и 1864 гг. На подготовительные же работы закона о печати ушло 10 лет, начиная с 1855 г., причем составлялось несколько проектов, образовалось несколько комиссий. Успели смениться четыре министра народного просвещения (Норов, Ковалевский, Путятин, Головнин). Даже само дело цензурного надзора успело в это время перейти из одного ведомства в другое – из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел. В результате усиленных десятилетних работ получился крайне неудовлетворительный закон 6 апреля 1865 г., никого, кроме автора его, всегда довольного собою П. А. Валуева, не удовлетворивший и одобренный государственным советом, скрепя сердце и с специальною оговоркою, что закон вводится как «временная мера», «как переходная мера» впредь до устройства судебной части, т. е. открытия новых судебных установлений. Подобное неудачное решение так долго стоявшего на очереди вопроса, не предвещавшее ничего хорошего в будущем, обусловливалось частью личными свойствами главного руководителя цензурной реформы – П. А. Валуева, мастера на законодательные паллиативы (см. гл. V), частью особыми обстоятельствами, предшествовавшими и сопутствовавшими реформе, равно как и особым свойством самого предмета реформы.
В николаевское время и особенно со времени жестокой реакции 1848 г. вся умственная жизнь России находилась под страшным гнетом. С 1848 г. в высших правительственных сферах, можно сказать, потеряли голову. П. А. Валуев, тогда курляндский губернатор, так передает тогдашнюю панику, господствовавшую в Петербурге: «После берлинской катастрофы вверху все в крайнем смущении. Наши псевдогосударственные мужи не знают за что взяться. Другие придумывают сумасбродные распоряжения. Д. П. Бутурлин, например, советует закрыть все университеты и гимназии» и пр. [684]
684
русская Старина, 1891. IV, 173.