Чтение онлайн

Таким образом, по мысли законодателя закон 6 апреля составлял только первый шаг по пути освобождения печати и как таковой имеет видное значение в истории нашего законодательства о печати, хотя сам по себе, по верному замечанию проф. Фойницкого, он стоит ниже даже реакционных законодательств: прусского 1851 г. и австрийского 1852 г. [714] Г. Головачев, прекрасно выяснивший многочисленные слабые стороны этого закона [715] , тем не менее вправе был воскликнуть: свежо предание, а верится с трудом… В самом деле, если припомнить, что еще Сводом Законов издания 1857 г. воспрещалось вообще всякое «рассуждение в печати о потребностях и средствах к улучшению какой-либо отрасли государственного хозяйства в империи», то закон 6 апреля, разрешивший обсуждение как «отдельного, так и целого законодательства и опубликованных распоряжений правительства», разумеется, знаменует собой некоторый шаг вперед.

Но от теоретического законодательного прогресса до практического осуществления его на деле еще очень далеко. Закон, проходя чрез руки исполнителей, подвергается уклонению в ту или другую сторону, подвергается преломлению под воздействием среды, подобно преломлению луча света, проходящего чрез призму. Суровое законодательство Николаевской эпохи под сравнительно мягким управлением либерала А. В. Головнина дало русской печати такую свободу какою она ни раньше, ни позже не пользовалась и которая, по замечанию бар. Корфа, была «близка к полной свободе» [716] . Тут мы видим благоприятное для печати уклонение практики от первоначального законодательного намерения, клонившегося к возможно большему стеснению печати.

Слишком хорошо известно, при каких условиях пришлось действовать и в какую сторону уклониться с нелегкой руки П. А. Валуева «льготному» законодательству 6 апреля, вызванному к жизни стремлением предоставить отечественной печати возможные облегчения или, как гласит первоначальный проект указа, «всю степень свободы, совместимую с нынешним (1865 г.) положением судебной части» [717] …

Что касается законодательной практики, то и она также уклонилась в сторону от первоначального направления, легшего в основу закона 6 апреля. Этот «временный» закон, изданный сначала в виде «переходной меры», просуществовал гораздо дольше, чем другие коренные законы. А с другой стороны перемены, последовавшие в этом законе, как свидетельствует законодательная хроника, имели не освободительный, а стеснительный или репрессивный характер, знаменовавший перемену взглядов на роль и положение печати в обществе.

Уже 17 октября 1866 г., по инициативе П. А. Валуева, последовал после рассылки редакцией приостановленного на пять месяцев Русского Слова сборника Луч закон, воспретивший рассылать подписчикам в периоде приостановки какое-либо издание от имени редакции [718] .

После первого журнального процесса Современника на новом суде был издан, по настоянию того же П. А. Валуева, 12 декабря 1866 г. закон, передавший дела печати из окружных судов в судебные палаты, в качестве первой инстанции.

Законом 13 июня 1867 г. печатание отчетов о заседаниях сословных и общественных собраний поставлено в зависимость от разрешения губернского начальства (см. гл. IV, § 4).

Законом 7 июня 1872 г. установлены более строгие правила для заарестования и преследования книг помимо суда.

Законом 12 июля 1873 г. предоставлено министру внутренних дел воспрещать временно без определения, однако, срока (вследствие этого есть воспрещения, длящиеся до 10–12 лет) оглашение и обсуждение в печати какого-либо вопроса государственной важности и за нарушение этого распоряжения приостанавливать издание на три месяца.

Временными правилами 5 апреля 1879 г. предоставлено было генерал-губернаторам право приостанавливать или прекращать за вредное направление издания журналов и газет, а положением 4 сентября 1881 г. предоставлено право приостанавливать их издания главноначальствующему в местностях, объявленных в положении чрезвычайной охраны.

Высочайше утвержденным 27 августа 1882 г. положением Комитета министров временно узаконены следующие новые репрессивные меры: газеты, возобновившие издания после третьего предостережения, предоставляются в цензуру накануне выхода номера, причем цензору предоставляется в случаях усматриваемого им значительного вреда (этого донельзя тяжелого режима не могла выдержать до сих пор ни одна газета) приостанавливать выход в свет без возбуждения уголовного преследования. Повременные издания обязываются сообщать по требованию министра внутренних дел имена авторов анонимных статей. Совершенное прекращение издания повременных изданий, с воспрещением редакторам и издателям принимать эти звания впоследствии, предоставлено особому совещанию, в состав которого входят министры внутренних дел, народного просвещения и юстиции и обер-прокурор святейшего синода.

Этот краткий перечень достаточно говорит о направлении, усвоенном нашим законодательством относительно печати.

Едва ли не в таком неблагоприятном для свободы печати направлении кроется одна из главных причин неудовлетворительного действия реформ 60-х гг. Без свободы слова новые свободные учреждения неизбежно обречены были на захирение [719] , так как гласность для них, по верному замечанию Каткова, то же, что воздух для организма [720] .

Тридцать лет тому назад имело место довольно крупное в истории нашей общественной жизни событие: 4 сентября 1865 г. впервые за все время существования русской печати вышли в свет, в силу закона 6 апреля 1865 г., произведения печатного слова без предварительного цензурного просмотра и одобрения.

Освобождению печати от предварительной цензуры предшествовало устройство того учреждения, в котором должно было сосредоточиться общее руководство, надзор и карательная деятельность относительно произведений словесности – Главного управления по делам печати. Оно было открыто 1 сентября министром внутренних дел П. А. Валуевым в присутствии председателя комиссии, выработавшей закон 6 апреля, кн. Д. А. Оболенского. В состав главного управления вошли: в качестве председателя, начальник его, бывший председатель московского цензурного комитета, сенатор М. П. Щербинин; на правах членов: бывший председатель С.-Петербургского цензурного комитета, служивший в III отделении, Турунов, члены бывшего Совета по делам книгопечатания Гончаров и Варадинов, заведывавший делами означенного совета, Фукс, состоявший по военному ведомству Толстой, правителем канцелярии был назначен П. А. (впоследствии граф) Капнист. После молебствия, совершенного в помещении Главного управления, министр произнес речь, в которой указал на важную роль, выпадающую на долю нового учреждения [721] .

3 сентября в официальном органе Министерства внутренних дел, в Северной Почте, появилась передовая статья, разъяснявшая значение нового режима русской печати. «Открытие главного управления может, – гласит статья, – составить новую эру для русской литературы. Законодательство, – продолжал официальный Валуевский орган, – исполнило свою задачу: печати даны возможные (?) облегчения и льготы. Администрации предстоит блюсти, чтобы пользование ими оставалось в пределах нового закона, который не ставит слишком много преград для честного пользования свободою выражаться в печати». Обращаясь к литературным деятелям, Северная Почта замечала, что они сами (?) должны озаботиться о своем будущем, о том, чтобы для них действительно настала новая эра.

Обстоятельства, при которых литература вступает в новый период, были, по мнению официального органа, благоприятны. Свобода, которою печать пользовалась на деле в течение последних десяти лет, могла служить полезною школою для литературных деятелей. Печать должна иметь в виду условия, соблюдение которых необходимо и для пользы печати, и в интересах общества, и без которых немыслимо достоинство писателя, изъявляющего притязание на пользование свободою слова. «Свобода, – писала названная газета, – обязывает', право неразрывно с обязанностью; самостоятельность призывает к самообладанию». Указав затем, что правительство в последние 10 лет охотно (?) выслушивало многие заявления в печати и пользовалось ими в интересах общества, Северная Почта выражала уверенность, что готовность эта и впредь не уменьшится. Она только приглашала печать взвешивать практические средства выполнения того, что она предлагает [722] .