Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
«В самой же России, – продолжает Аксаков, – по части политики внутренней, фасад был не менее пышен: снаружи – припомним – все чинно, прочно и стройно; порядок – на диво; дисциплина – на славу; законов – пятнадцатитомная благодать; правительство не только крепкое и мощное, но, казалось, проникнутое единством системы и духа во всех своих органах от петербургского центра до последнего Держиморды в захолустном городишке; правительство грозное, вседержащее, тысячеокое, тысячерукое, вездесущее (курс, подл.), о котором уж никак не приходилось сказать, что оно в отлучке – тем менее было нужды возвещать подданным вперед об его появлении, призывая громким криком „вставайте*… (намек на Каткова) правительство-де идет, правительство возвращается [597] ! Чего уж тут было вставать! Россия и без того стояла на вытяжке „во фрунт“, двигаясь словно по струнке и на неумолчные грозовые окрики команды неумолчно же, испуганно рапортовала: „все обстоит благополучно“… Впрочем, сама эта Россия – вся, с Русскою землею и народом – представлялась в понятиях правительства какою-то обширною „командою“, да так и называлась – командою, довести которую до полной „исправности“ или до солдатской выправки духовной и внешней и составляло его заветнейшую мечту. Да и мало ли о чем тогда мечталось! Мечталось и о единообразии архитектуры по всей империи, и об единообразии покроя платья и причесок с укрощением своеволия (курс, подл.) мод, даже и о цензуре Священного Писания!.. Нельзя уж было пожаловаться на противоречия, нельзя было обвинять в распущенности управление учебными заведениями: воспитание учреждалось, по-видимому, железною энергиею; философия – по боку; верховная власть объявлена была (даже официально) „верховною совестью“ (sic), т. е. началом, имеющим упразднить личную, подвижную человеческую совесть [598] … В пределах таковых понятий насаждалось с крутым усердием и самое православие. Но под стройною наружною мощью таилась слабость, гнездилась гниль. Что, чем была в это время Россия:
597
«Эта фраза была сказана Катковым в 1884 г. в период, когда он, как говорил Неведенский, стал “представителем” старого порядка в котором он когда то видел темную силу и несчастие России. (см. 356). И этот человек мог впоследствии дописаться до обвинения не только земства и городов, но и Сената и Государственного Совета в разрушительных тенденциях, если они не угождали реакционным вкусам бюрократии эпохи Толстого!
598
О возведении в принцип беспрекословного исполнения желаний начальства вопреки убеждению, см. рассуждения гр. Панина, выше в прим. главы I, § 1.
В это самое время Россия задыхалась от духоты, от недостатка простора для мысли и души в своем пространном царстве. Публично слышалось лишь молчание, но неслышно шептались в университетах и обществе смелые и подчас извращенные думы. Спугнули ум, но не задавили мысль, и она пошла, пошла себе бродить подпольными, тайными путями, озлобляясь и искривляясь, восполняя свою скудость и незрелость лживою обольстительностью запретного плода» [599] .
599
См. собр. соч. Аксакова. Т. V, 163 и след. —М. Н. Катков, покуда еще не находившийся в лагере врагов реформ, «которые, – по собственному его определению, – не могут не быть врагами своего народа» (Моск. Вед., 1867 г. № 51), также держался того убеждения, что революционное движение в России вызвано не реформами 60-х, а предшествовавшею им эпохою гонения мысли. «Все эти лжеучения, все эти дурные направления, – писал Катков в 1866 г. после окончания работ Муравьевской следственной комиссии, родились и приобрели силу посреди общества, не знавшего ни науки свободной, уважаемой и сильной, ни публичности в делах касающихся самых дорогих для него интересов, посреди общества, находившегося под цензурою и полицейским надзором во всех сферах своей жизни. Все эти лжеучения и дурные направления, на которые слышатся теперь жалобы, суть плод мысли подавленной, неразвитой, рабской в своих темных трущобах» (Моск. Вед., 1866. № 205).
Характеристике дореформенного строя посвятил в своей, наделавшей много шума, знаменитой Думе Русского, курляндский губернатор П. А. Валуев, призванный впоследствии обновить этот строй, следующие замечательные строки:
«Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее (1855) устройство разных отраслей нашего государственного управления?»– спрашивает автор Думы и отвечает – отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты. Везде сделано все возможное: везде приобретены успехи; везде водворяется, если не вдруг, то по крайней мере постепенно, должный порядок. Взгляните надело, всмотритесь в него, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды или полуправды, – и редко где окажется прочная, плодотворная польза. Сверху блеск; снизу гниль. В творениях нашего официального многословия нет места для истины. Она затаена между строками; но кто из официальных читателей всегда может обращать внимание на междустрочия?
У нас самый закон, – продолжает благонамеренный критик, – нередко заклеймен неискренностью. Мало озабочиваясь определительною ясностью выражений и практическою применимостью правил, он смело и сознательно требует невозможного. Он всюду предписывает истину и всюду предопределяет успех, но не пролагает к ним пути и не обеспечивает исполнения своих собственных требований. Кто из наших начальников или даже из подчиненных может точно и последовательно исполнить все, что ему вменено в обязанность действующими постановлениями? Для чего же вменяется в обязанность невозможное? Для того чтобы в случае надобности было на кого обратить ответственность.
Все изобретения внутренней правительственной недоверчивости, – продолжает Валуев, – вся централизация и формалистика управления, все меры законодательной предосторожности, иерархического надзора и взаимного контролирования различных ведомств ежедневно обнаруживают свое бессилие. Канцелярские формы не предупредили позорной растраты сумм инвалидного капитала и не помешали истребить голодом или последствиями голода половину резервной бригады, расположенной в одной из прибалтийских губерний. Это последнее преступление, или точнее, длинный ряд гнуснейших преступлений даже остается доселе безнаказанным. Между тем возрастающая механизация делопроизводства более и более затрудняет приобретение успехов по разным отраслям государственного управления. Все правительственные инстанции уже ныне более заняты друг другом, чем сущностью предметов их ведомства. Высшие едва успевают наблюдать за внешнею правильностью действий низших инстанций; низшие почти исключительно озабочены удовлетворением внешней взыскательности высших. Самостоятельность местных начальств до крайности ограничена, а высшие начальники, кажется, забывают, что доверие к подчиненным и внимание, оказываемое их взгляду на дело, суть также награды, хотя о них и не вносится срочных представлений в комитет гг. министров» [600] .
600
«Русск. Старина», 1891, V, 340. Тот же Валуев писал: «Наша официальная формалистика похожа на известный surprise attrapes, который состоит из множества коробочек, вкладываемых одна в другую. Раскрываешь коробочку – другая коробочка, раскрываешь эту – третья, потом четвертая, потом пятая и так далее и все меньше и меньше. Наконец, последняя – и в ней ничего». (Там же, 341).
Велик, кн. Константин Николаевич издал известный приказ в духе «Думы» Валуева (см. дальше), сначала было переполошивший бюрократию. Но она скоро опомнилась, и один из представителей ее барон Мейендорф писал: «Приказ – parle de vol, de mensonges etc., mais demeurera sans suites facheuses». («Говорит о краже, о лжи, но не будет иметь прискорбных (для кого?) последствий»). (С.345 в Русск. Стар., 1891, май, 354–355).
Вот что такое была дореформенная бюрократическая, чиновничья система, изменение коей стало с первых же лет царствования Александра II вопросом дня. До какой степени в то время реакция против чиновничьего полновластья проникала в самые умеренные круги, могут дать понятие следующие сильные строки из дневника цензора Никитенко: «Русский чиновник —ужасная личность; что будет впереди – еще неизвестно, а до сих пор он был естественный злейший враг народного благосостояния». Валуев со своей стороны отмечал, что «озлобление против порядков (до 1855 г.) беспредельное и всеобщее» [601] . Ввиду такого настроения полное упразднение подавляющей административной опеки стало в конце 50-х гг., под неотразимым давлением общественного мнения и его важнейшей представительницы – печати неотложною задачею правительственной программы, которая, начинаясь освобождением крестьян, должна была завершиться уничтожением бюрократической централизации и установлением самоуправления общественного, свободы слова и независимого суда.
601
См. Дневник, II, 276. —Валуев сначала в Дневнике своем смотрит пессимистически на будущность России: «Тоска невыразимая, – пишет он в октябре 1855 г., – ум и сердце ждут чего-то, но дни проходят за днями и чего-то по-прежнему нет… У нас правительство не замечает, что оно сумело отучить нас даже от надежды. Все русские сознаются в том, что у нас все могло бы быть лучше. Но никто не верит в сбыточность этого лучшего; ждали, ждали и словно махнули рукою все разом и начальники, и их разномундирная рать, и весь православный народ. Если теперь кто-нибудь скажет, что современный урок для нас не останется бесполезным, то большинство отвечает, что пользы по-прежнему будет на медный грош… Припоминали, что и в 1812 году ожидали великой науки, но не дождались (с. 341–342). Впоследствии, однако, Валуев отмечает перемену в настроении (с. 343 и след. Р. С., 1891, V).
С изданием Положения о крестьянах, установившего крестьянское самоуправление как в сельском, так и волостном обществе, предчувствовалась неизбежность местного самоуправления для всего русского общества, для всего народонаселения. Обширный, хорошо обработанный план преобразования местных учреждений на началах бессословного самоуправления был представлен, например, тверским губернским комитетом (см. главу II §з) [602] . В правительственных рядах были люди, как, например Н. А. Милютин, способные с должною энергиею и последовательностью провести реформы для всестороннего обновления всего государственного управления в духе только что народившейся свободы и самоуправления.
602
Ближайший сотрудник А. М. Унковского по Тверскому комитету (см. главу II) А. А. Головачев в своем известном труде «Десять лет реформ» ставит в вину Редак. комиссии, что она сделала крестьянскую реформу сословною и отделила ее от вопроса об общих реформах по всему государственному управлению, вопреки проекту Тверского комитета (см. там же). Объясняет г. Головачев эту ошибку частью отсутствием заранее обдуманного плана при постановке крестьянского вопроса, который сначала фигурировал в виде «улучшения быта крестьян», частью тем, что члены Редакц. комиссии не всегда были свободны в своих действиях (с. 162–163).
Учреждение крестьянского самоуправления имело, по словам Безобразова, громадное нравственное значение для всех сословий, всего народонаселения. См. с. 271 книги его «Государство и общество». СПб., 1881.
В то время, когда прогрессивная часть общества и печати, переживая весною 1861 г. минуты идиллического упоения медовым месяцем свободы [603] , с нетерпением ждала установления новой системы управления, произошла реакция.
Не прошло и месяца после обнародования манифеста о воле, когда друзья свободы в великодушном увлечении собирались все «забыть и все простить [604] поверженным в прах врагам народной свободы, лишь бы они уверовали в свободу, в воскресение народа, – как эти враги уже стояли на ногах.
603
«В первое время после обнародования Манифеста, – писал 7 мая 1861 г. кн. В. А. Черкасский Н.А. Милютину, – общество, литература, администрация – все пребывали в идиллии. Я не могу передать, как мне противно было такое настроение, которое так мало согласовалось с действительностью; теперь начинается противоположное направление». См. н. с. Лероа-Болье. С. 83.
604
«Все забыто, все прощено, – писал В. П. Безобразов, тотчас по обнародовании Манифеста 19 февраля, – всем, кто уверует в воскресение, кто быстро встанет и пойдет к обновлению». См. н. с. его. С. 273.
II
Победа реакционной партии была совершившимся фактом уже в половине апреля 1861 г. Первыми жертвами ее пали мин. внутр. дел С. С. Ланской, не переживший постигшей его неожиданной и крутой перемены, и временный (или как в виде иронии называли временно-постоянный) товарищ министра [605] , главный двигатель крестьянской реформы, «кузнец-гражданин» Н. А. Милютин. Реакция действовала так ловко, и удар подготовлялся так таинственно и искусно, что даже для таких высокопоставленных друзей свободы, как великая княгиня Елена Павловна, он был совершенным сюрпризом [606] . Самая поспешность увольнения Ланского и Милютина, – причем нарушены были не только относительно Милютина, которого третировали за красного ярого революционера [607] , и потому не церемонились с ним, но и относительно престарелого заслуженного сановника С. С. Ланского, даже общепринятые правила официального этикета [608] , —свидетельствовала о необыкновенной стремительности натиска, сделанного испугавшейся призрака предстоящего разорения придворно-крепостническою камарильею, требовавшей немедленного усекновения главы враждебной «революционной гидры» [609] .
605
Н.А. Милютин имел репутацию «революционера» в придворных сферах, и вследствие этого в течение трех лет до самой отставки своей состоял «временным» товарищем министра внутренних дел. См. н. с. Лероа-Болье. С. 34.
606
29 апреля 1861 г., т. е. две недели спустя после отставки Милютина, вел. к. Елена Павловна, не зная об ней, писала Милютину: «Если вы будете наедине с государем и он заведет с вами речь о дворянстве, вам следует сказать, что вы не против дворянства, но что вы огорчены тем, как мало ваша каста соответствует своему назначению». См. н. с. Лероа-Болье. С. 172.
607
Репутацию «красного» стяжал (см. ниже) Милютин еще в 1846 г. за составление проекта учреждения в столицах городского самоуправления, но она особенно утвердилась за ним в 1856 г. по поводу столкновения С.-Петербургской думы с ген. – губ. Игнатьевым. Пред назначением Милютина товарищем министра Александр II говорил Ланскому: «Он считается опасным, во всяком случае он заставляет о себе много говорить». См. н. с. Лероа-Болье. С. 23, 26.
608
С. С. Ланской и Н. А. Милютин были уволены без прошения. «Меня выпроводили, сделавши сенатором», – писал он 4 мая 1861 г. кн. Черкасскому. См. н. с. Лероа-Болье. С. 75, 76, 86.
609
Помещики приходили в ужас, опасаясь в будущем своего разорения, и для их успокоения был назначен П. А. Валуев, свободный от подозрения во вражде к дворянству. См. н. с. Лероа-Болье. С. 72. —«Страхи угнетение господствуют всюду», – писал кн. Черкасский в мае 1861 г. из Тулы Милютину. Там же, 85. «Реакция объясняется, – писал 19 мая 1861 г. Самарин Милютину, – непривычкою высшей среды к продолжительному напряжению ума и воли. Л.-Болье, 87.
В чем был смысл этой «близорукой и безыдейной реакции», как ее называл Милютин [610] ? Другой деятель крестьянской реформы кн. В. А. Черкасский определял наступившее новое настроение так: «После весенней оттепели нам предстоит вернуться не к суровой зиме, а к скучной и грязной слякоти [611] . Я никому бы не пожелал из тех, кого люблю, – писал кн. Черкасский, – управлять в настоящее время Министерством внутренних дел: масса хлопот, страшная ответственность, шансы сломать себе шею без надежды сделать себе имя».
610
«Государь искренно желает, – писал Милютин кн. Черкасскому 4 мая 1861 г., – добросовестного применения крестьянской реформы; другие рассчитывали переделать по-своему. Замышляют на первый раз стеснение университета. Одним словом, камарилья хочет конопатить все скважины Зимнего дворца». Л.-Болье, 76. Биограф. Словарь видит в назначении Валуева определенное политическое значение, как уступку дворянству (с. 561).
611
Лероа-Болье, 8о.
Но в чем другом, а в самонадеянности никогда не было недостатка у бюрократии, которая, в отличие от Архимеда, даже без рычага и точки опоры, всегда считала себя в силах, если не поднять нашу планету, то «урегулировать» одним взмахом пера в силу присущего ей всеведения все самомалейшие и разнообразные проявления русской общественной жизни.
Преемнике. С. Ланского Валуев принадлежал к новой полированной, мягко стелющей бюрократической генерации, не столь невежественной, как старая (пример – предшественник Ланского, гр. Перовский), но не менее близорукой, нетерпимой, самодовольной и самонадеянной, чем старая [612] .
612
См. о Перовском у Лероа-Болье (с. 14). Дневник Валуева дает ценный материал для характеристики личности автора. Талантливая натура, тщеславие, бесхарактерность, хорошие либеральные слова без соответственных поступков – таковы преобладающие черты. Он хорошо понимал недостатки старых порядков, но не умел от них отрешиться, частью благодаря среде, частью по своей вине. «Для истинной жизни великих государств, – писал он в 1855 г., – нужны нравственные начала, которые могли бы служить основанием государственных деяний. Где и что наше основное государственное начало? Покорность? Кажется, нужно что-нибудь и еще» (Русс. Стар., 1891, V, 345). В другом месте он, между прочим, указывает такие начала: «Начало нравственного достоинства в действиях высших правительственных властей, сопряженное с началом уважения к человеческой личности». «Пора усмотреть, – говорит он далее, – что искусство быть ненавидимым не составляет великих мужей, что самодовольное упрямство не заменяет дарований и что давить не значит достигать успеха» (там же, 541). Если взять факты, приводимые только одним Никитенко (см. гл. VII), то они окажутся в полном противоречии с означенными принципами. Да и факты, приводимые самим Валуевым, тоже свидетельствуют об его бесхарактерности. Салтыков сильно настаивал на отделении истинных либералов от «либеральных соловьев», певших временно, вследствие «засорения желудка», либеральные «фиоритуры», а про себя думавших: «ах! как бы я тебя жамкнул, если бы только умел» (Соч., II, 12, 15). К такому типу принадлежал и двуличный Валуев.