Чтение онлайн

В лице механика промелькнуло пережитое разочарование. Не знаю, как сам перенес бы такой подарок судьбы. Алекс перенес достойно, он продолжал бороться:

— Причал накрыло обвалом, половина горы откололась. Рядом больше станций нет, еще сотню километров по горам мне не отмахать, ресурс-то в этой шкуре не особо… Выскочил по-быстрому, думал, к вечеру заберут, хоппер должен был обратно пропрыгать. Не нарушайте, дети, технику безопасности, всегда соблюдайте инструкции!

Он нашел в себе силы хмыкнуть, но надолго этого веселья не хватило. Алекс тоскливо посмотрел куда-то в сторону и продолжил:

— Я решил вернуться. Не дойду ведь до соседей, а отсюда прыгун меня должен бы забрать… Будут искать… Я думал, батареи от робот-лаборатории к себе подключить и ждать хоть до второго пришествия, пока с голоду не умру. Не может же быть, чтобы так долго не нашли. А батареи-то дейтериевые сняли, когда он сломался. Нефиг было засыпать на диагностировании, это ж мехботы сразу должны были отбить. Ну, да, вот, опять нарушил инструкцию, выходит, не дураки сочиняли. Осталась только «вечная батарейка», на изотопах, можность никакая, на реген воздуха не хватит даже. Вот, собрал маяк, сижу, жду. Часов десять еще протяну. Надеюсь, подберут. Заменил блок радиосвязи и навигатор на резервные, а все-равно не пашут. Похоже, тоже накрылись. Хотя странно, свой-то сигнал ловлю… Черт знает что. Заберите меня уже отсюда!

В конце голос парня сорвался, и он остановил запись. Но тут же последовала новая. Судя по маркеру времени, через одиннадцать часов пятнадцать минут.

— Алекс Данстон и все такое прочее, — лицо потное, дышит с трудом, говорит торопливо. — Меня не нашли. Что-то не так на Ганимеде, не могут они все молчать! Кто меня найдет, передайте запись в КК и родным. Климат отключился, сейчас реген встанет и мне крышка. Так что кольнусь, чтоб не мучиться. И знаешь, что…

Щелкнуло, и наступила тишина. Запись кончилась. Похоже, камера вырубилась раньше системы обновления воздуха, и мне не пришлось смотреть, как он умирает. К кому были обращены последние слова? К матери, другу, девушке? Они остались в прошлом, не попав в историю, не проскользнув в щель случайностей и стечений обстоятельств.

До событий на Марсе я бы сказал, что они потерялись, а теперь не уверен. Возможно, все, что мы делаем, о чем думаем или даже то, что мы могли бы делать и думать, даже в нескольких вариантах, хранится где-то в памяти Вселенной, потому что, сдается мне, единственное, что реально существует, это память и ее проектор — Время. И оно совсем не то, что мы о нем думаем.

Я сидел плечом к плечу с мертвым, но уже немного знакомым Алексом Данстоном, и глядел на дождь. На секунду я поверил, что механик жив и смотрит вместе со мной.

Глубоко вздохнув, я отключился от его скафандра, вычеркнул из списка станцию номер двадцать один и поднял руку в никому не нужном прощальном салюте. Хотя, думаю, он желал бы этого. Да и сам-то я, возможно…

Возможно, я попрощался с частью себя, навеки оставшейся на Ганимеде.

Мне показалось или там что-то плеснуло? Вон там, возле камешка… Рыба?

Да не может быть.

Успели вывести и запустить какой-то вид до катастрофы?

Не слышал о таком.

Померещилось?

Я соскочил с камня, на котором сидел, и в два прыжка оказался у самого берега. В быстрой речной воде, конечно же, ни следа. Прозрачна до дна, до гладкого серого базальтового ложа. В голове закрутилось всплывшее из небытия: «базис эррозии» и «аллювиально-деллювиальные отложения верхнего триаса».

Никчемные словосочетания. Какой, к черту, триас?! Это же не Земля. Да и не будет тут в ближайшие сотни лет приличного аллювия — интрузивы ох как неохотно выветриваются…

Снова плеснуло, но уже дальше. Плеснуло и блеснуло в воздухе, клянусь, я это видел! Да что же такое, ей-богу…

Крадучись, едва ступая, чтобы предательски не подпрыгнуть из-за слабой силы тяжести, я подкрался к месту, где… Не может быть! Невозможно, чтобы показалось, но откуда на Ганимеде — лкумар?! Золотистый панцирь сверкнул на солнце, подразнил сетчатку моего глаза и исчез. Не раздумывая, я бросился в воду и поплыл за ним.

Плаванье при силе тяжести в одну седьмую от нормальной — увлекательное занятие. Мощными гребками ты летишь сквозь прозрачные струи струи, почти как птица в земных небесах. Крутишься и ныряешь, будто древнекитайский дракон, опьяняешься властью над стихией, словно античный герой, вкусивший напиток силы. Что же, взлетай на метр-другой-третий огромной бабочкой, плюхайся назад, выплескивая снопы огромных брызг, проливая каскады воды, ныряй и мчись в глубине гигантской первобытной рыбой, прыгай с камня на камень в порогах, чьи масштабы благодаря малой гравитации увеличены в несколько раз. Но не забывай: инерция остается инерцией, а камень — камнем; кинетика удара есть масса помноженная на скорость, так что береги кости, новоявленный речной бог, береги свои драгоценные кости.

Река кипела вокруг, сливаясь меж валунами в длинные треугольники, вставая косыми пузырящимися валами, высотой, казалось, до неба. Я прошибал их с разгона, чтобы не застревать в «бочках», образованных закрученной назад волной, и не захлебнуться пеной. Я перепрыгивал небольшие водопады и яростно махал руками на редких коротких плесах. Бурлящий след оставался за мной — как после водометного катера. И чуть впереди, готов поклясться, поблескивал золотом неуловимый лкумар.

Еще немного, и я догоню…

«Остановись! — голос едва слышен. Я почти не замечаю его, но он настойчив: — Стой! Проснись! Проснись!»

Лкумар уже близко, я почти хватаю сверкающий панцирь, но налетаю на камень, и добыча ускользает. От удара вышибло дух. Я судорожно глотаю воздух. Как-то слишком быстро стемнело вокруг. В разрыве туч, окровавленных закатным солнцем, показался Фобос.

«Ты спишь! Проснись!»

Горячка погони оставляет меня. Это не Ганимед. На Ганимеде нет солнца, только тучи. Нет лкумаров. И это не Марс, слишком уж слабое притяжение. Но Фобос…

Меркнет в глазах. Огромной воронкой раскручивается настоящее, такое осязаемое и живое, разделяет мое тело на мельчайшие частицы, а затем пытается разорвать и каждую из них, но частицы упрямей, они слипаются снова, материализуясь в замкнутом, стерильном и комфортном мирке полевого скафандра. Серая стена дождя окружает меня. Вода сплошным потоком разбивается о шлем и струится по его поверхности, размывая изображение. Лишь слегка размывая — спасибо автокоррекции проектора. Кажется, будто я внутри прозрачного пузыря, сквозь который видно чуть-чуть, но все же лучше, чем сквозь залитое земным дождем оконное стекло. С искажением, но все-таки можно разглядеть перчатку, если поднести руку к лицу. Можно побаловаться переключением режимов визуализации, поиграть светофильтрами или, например, перейти на ультразвук — картина изменится, перчатку станет видно хуже, но зато сквозь дождь проступит колеблющееся и дрожащее стерео окружающих скал. Можно покрасить их в зеленый, а невидимое небо сделать голубым. Можно наложить на это радар, в пейзаже сразу появится перспектива. А еще можно не обманывать себя — это не наш мир, мы не приспособлены к нему, для наших глаз в нем существует только один цвет, серый, и без помощи своих механизмов нам не прожить тут и нескольких минут, потому что в воздухе по-прежнему слишком мало кислорода. И будет еще меньше, ведь атмосферные заводы остановились.

Здравствуй, реальность. Здравствуй, серая слепота дождя. Здравствуй, Ганимед.

«Проснись!» — в последний раз прозвучало в мозгу, и я окончательно продрал глаза.

«Уходи! Быстро! В море! Быстро!» — это Ксената. Да, конечно, кому же еще вопить в моей голове. Хотя обычно он ведет себя поскромнее.

Ага, сейчас. Только к чему эта спешка? Я ведь еще не…

И тут скалы тряхнуло. Кто не видел ганимедотрясения, пусть представит, будто дело происходит под водой. Хорошо, что скафандр снабжен сканером, и что я уже не стеснялся включить его, иначе не увидел бы, как высоченная стена раскололась надвое и сверху, как в замедленном фильме, развалилась на обломки, каждый из которых легко накрыл бы три моих вездехода.