Чтение онлайн

— Конечно, Жак, не вопрос, — тоном, не допускающим сомнений, ответил я.

— Спасибо, Пол. Меня скоро отправят на Землю. Не держи зла, пожалуйста. И передавай привет всем на станции. Хорошо?

— Конечно, Жак. Скажи, вот ты микробиолог, как ты считаешь, на Ганимеде есть жизнь?

Он дважды моргнул сквозь толстые линзы, выражение глаз обрело что-то похожее на осмысленность. Все-таки, хоть размазня и, как оказалось, подлец, но профессионал…

— Не знаю, Пол. Мне не попадалась, однако принципиально такую возможность нельзя исключать. Здесь были теплые линзы рассола, да и практически пресных вод, были огромные бассейны в зонах стабильно активных тектонических разломов… Ну, ты знаешь лучше меня, как это бывает. Органику мы фиксировали, но аминокислоты — еще не жизнь. Могли образоваться и сохраниться какие-нибудь организмы. Ганимед очень плохо изучен, стыдоба. Поверишь, на всю планету — четыре квалифицированных биолога, четыре! Все распределяются на Европу. Там, понятно, лед тонкий, многоклеточные, бум ксенобиологии, но нельзя же совершенно игнорировать нас! Уникальные условия Ганимеда могут привести к образованию поистине невероятных форм, развивавшихся в изолированных ареолах сотни миллионов лет…

Жак разошелся, аж покраснел. Можно подумать, он не в камере, а на симпозиуме. Ох уж эти ученые, что он, что Мэгги, два ботинка пара. Хорошо бы смотрелись вместе, а меня бы усыновили потехи ради. Папа Жак и мама Мэгги, ха-ха-ха!

Внезапно он замолчал, будто на полуслове проснувшись и осознав, где находится и перед кем заливается соловьем. И сдулся.

— Пока, Пол, успехов тебе, — попрощался Жак Мессье. — Не забывай, ты обещал.

— Конечно, можешь рассчитывать на меня.

Он исчез, растворившись в воздухе, и, возможно, навсегда выбыл из моей жизни, а я остался сидеть в кресле перед пустой стеной. За окном смеркалось, в кабинете включился мягкий рассеянный свет. Пора возвращаться.

Я встал и быстро обернулся, но кресло, обманув мои ожидания, не исчезло, а так и осталось посреди кабинета. Наверное, деструктурировалось после того, как я вышел.

Под куполом имитировалась ночь, притушенный свет вдоль дорожек не мешал наслаждаться видом Юпитера, застывшего над горизонтом.

Я вновь подумал о людях следующего поколения, для которых эта картина станет привычной, как для землян — Луна, и которые не будут облачаться в маски и защитные костюмы, чтобы выйти из города. Небо, конечно, не всегда окажется безоблачным, иногда огромные дождевые капли примутся долбить по крышам домов и парковым дорожкам, соберутся в ручьи, понесут в теплое море опавшие листья и облетевшие лепестки цветов. И яркие ионные сияния, видимые даже днем, не дадут забыть о радиационной мощи гигантской планеты. Слышал, их модели тоже скоро запустят в показ на куполе.

Но эти люди уже будут считать Ганимед домом.

Полупустой вокзал ожидал поезда. Я перекусил в автоматическом кафе и скоротал время за просмотром новостей по общественному стереопроектору. Со времени моего прошлого к нему обращения — пару месяцев назад — их накопилось порядочно. Больше всего меня интересовал Марс, он намного богаче Ганимеда: развитый рельеф, долгая история выветривания, мощные осадочные слои, метаморфизм… Палеонтология на Марсе тоже круче, да и вообще, ученых там в тысячу раз больше. Преобразователи пока до Красной планеты не добрались, а скорее всего, их вовсе туда не пустят. Вот отработаю выпускной контракт и двину сначала в отпуск на Землю, а потом на Марс. Если заодно сделаю диссертацию, Мэгги от счастья обалдеет.

Ну, надо же, Жак-то! Носитель тайной страсти.

Поезд нырнул в трубу, и я выключился раньше, чем он вышел на околозвуковую.

«Не забыть проверить синтезаторы» — мелькнула последняя мысль.

На Ганимеде всегда дождь. Эту истину не впитываешь кожей, ибо кожа твоя защищена многослойным материалом скафандра. Истина проникает в сознание через уши и благодаря едва заметной вибрации обманчиво прочных стен. Даже под сверхсовременными куполами Ганимед-Сити, под безоблачным, безупречно нарисованным небом, кажется, что, если остановиться на секунду, закрыть глаза и обратиться в слух, сможешь различить вползающее извне бормотание — далекое эхо воды, обрушивающейся с небес.

Психологи называют это самообманом. Измерения показывают, что так оно и есть: шум если и проникает в человеческие обиталища, остается неразличимым органами чувств. Мы не можем ощутить Ганимед, ступая по гравидорожкам столицы, живя в огромных гравитационных колесах, нюхая искусственные ароматы, имитаторы земных растений, любуясь псевдотравой и входя в распадающиеся микроботовые двери. Мы надежно отделены от планеты, на которой стоим, от ее воды, поднятой и собранной в тучи нашей волей из — представить только! — миллионов веков ледового плена, прямого контакта с космосом, от ее скал, вздыбившихся из недр во времена, когда предки земных обезьян еще не вышли на дневной свет, камней, так и оставшихся в первородном виде, с неокисленными сульфидами и самородным железом, островов с острыми, не сглаженными выветриванием чертами рельефа. Мы отделены от яростного радиационного пояса Юпитера магнитным экраном Гольдера и стремительно растущим озоновым слоем новоиспеченной атмосферы — испеченной, или, скорее, выплавленной, поскольку орбитальные зеркала, развернувшие солнечный свет, буквально расплавили замерзшую поверхность Ганимеда, вернув его к состоянию, в котором он был, наверное, лишь на заре Солнечной системы.

Сидя на выглаженной механизмами базальтовой плите и пялясь в мутную плывь дождя, сквозь которую не видно даже ближайших скал, я думал о существах, возможно, смотрящих на меня с той стороны. Думал также о Жаке Мессье, летящем сейчас к Земле, о Мэгги, ее странной полуулыбке и задумчивости вместо негодования или хотя бы неодобрения, когда я, нарушив обещание, рассказал ей во всех подробностях историю с нашим очкастым Отелло-микробиологом, любителем компьютерной графики. Смех смехом, а перспектива усыновления кажется все более реальной. Если, конечно, Жака не признают виновным во всем, чего он не совершал, и не отправят покорять Титан.

Марков, вроде, тоже допускает, что взрывы заводов могут быть связаны с обитателями Ганимеда. Система наблюдения не отмечала посторонних, но что с того? Диспетчеры не видели критической ситуации ни на одном из заводов, даже внутри не сработала сигнализация, только непосредственно в операторской контрольная модель отражала верную картину, и это мы узнали благодаря моему злосчастному визиту с проверкой, можно сказать, случайно. Что, в таком случае, мешает тем, кто устроил аварии, оставаться незамеченными для систем слежения? Теперь заводы спешно оборудуют независимой охранной аппаратурой, включая спутники и наблюдательные вышки, каждая из которых транслирует информацию по своему каналу, одновременно записывая на твердый носитель. И муха не проскочит, если только эта муха не мимикрирует с той же скоростью, с какой летает, становясь неразличимой во всех диапазонах электромагнитных волн, в том числе — не подстраивает свою температуру точно под окружающую среду, если только эта муха не невесома и при движении ее крыльев образуется хотя бы минимальный ветерок.

Если жизнь на Ганимеде такая, какую мы можем ожидать, она обнаружится при попытке уничтожить очередной завод. А если нет? Что, если они развили в себе способность управлять материей на расстоянии? Что, если они незаметно управляют нами? За долгий срок, проведенный в заточении среди льдов, можно научиться многому…

— Пол, нам пора, — Мэгги потрепала меня за плечо. С ней двое новичков. Белокожая миниатюрная дамочка с тонким аккуратным носиком, о возрасте которой можно с уверенностью сказать только, что ей уже давно не шестнадцать; светло-рыжие волосы, шаловливое любопытство, легкая походка. И коренастый плотный китаец, солидный и неподвижный, как статуя. Он улыбнулся одними губами, когда Мэгги представляла нас, узкие темные глаза смотрели внимательно, дружелюбно и, пожалуй, чуть насмешливо.

Оказалось, я слышал о нем: господин Ван, известная величина в планетологии, до недавнего времени работал на Марсе. Что занесло его сюда? А рыжая — ксенобиолог с Земли, заменит Жака на всех должностях, и зовут ее, по забавному совпадению, Жанной. Но она не француженка, а на четверть англичанка, на четверть бельгийка, наполовину итальянка, и, хотя детство провела в Мексике, итальянский для нее как родной…

По мнению Мэгги, которым она, неодобрительно щурясь, поделилась со мной за вечерним кофе, бледнолицая слишком оживленно болтала и пялилась на меня неприлично долго. Слова у Мэгги, конечно, были другие, она у нас дама деликатная, однако смысл тот.

Но это позже, а тогда мы нахлобучили шлемы и вышли из гаражного шлюза под дождь. Экскурсия по окрестностям, практика ориентирования вслепую на случай, если откажет локатор; пробоотбор в условиях постоянного ливня и прочие прелести для желторотых. Меня в свое время водили Мэгги и Жак. Теперь я сам старожил.

Мы зацепили страховочный тросик за первую сенсорную штангу возле шлюза и двинулись в сторону моря. Дождь ложился на плечи привычно ощутимым весом, но недавно прибывшим все было в диковинку. Сначала прегрузки, невесомость, искусственная гравитация перелета, за ними — прыжки в нашем тяготении, гравидорожки и другие радости Ганимед-Сити, а вот теперь — никаких магнитов, настоящий камень под ногами и падающая из невидимых облаков вода, без перерыва, час за часом, каждый день.