Чтение онлайн

Я ощутил, что меня жгут глазами. Это Жанна. Как-то не нашелся ей сообщить. Все то да се. Теперь точно разорвет, только не в том смысле, в каком обещала. Будут слезы и заламывание рук. Ну, что поделать. Ким ее утешит. Или Дик. Или еще кто-нибудь. А на Ганимеде мне больше делать нечего, надо писать и защищать диссер, и лучше всего этим заняться на Земле, тем более что там будет Мэгги. Срок стажировки еще не истек, но Марков, добрейшая душа и стальные связи, добьется, чтобы меня перевели вместе с научным руководителем. Закончу там и попробую пристроиться в какое-нибудь интересное место. Молодому и перспективному ученому из потомственной семьи вулканологов прямая дорога на Олимп, то есть на Марс. Хотя последнее время меня все больше интересует палеонтология.

— Да как вам сказать, Пол… — Марков после долгой паузы аккуратно поставил кофейную чашку на блюдце. — Вы хороший человек и талантливый ученый, призванный вулканолог. Научный руководитель отзывается о вас с самой лучшей стороны. Мне очень жаль отпускать вас. Но, как говорят русские, рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Уверен, вы принесете больше пользы науке и себе лично, если продолжите работу с доктором Боровски. Завершайте исследования здесь, передавайте дела доктору Вану и возвращайтесь на Землю, не буду вам препятствовать.

Пока мы шли до лаборатории, Жанна молчала, а Мэгги спорила с Ваном о классификации пирокластов и о чем-то там еще, несомненно, чрезвычайно важном. Вернее, спорила она, Ван не отрицал, но и не поддерживал ее точку зрения. В его лексиконе, кажется, отсутствует слово «нет», но это не значит, что там есть «да». Ван никогда не скажет «Вы неправы» или «Это не так», он ответит что-то вроде «Посмотрите, пожалуйста, на такой аспект проблемы…» или «Вы, конечно, не забыли учесть, что…», и получится, будто собеседник сам встал на его сторону.

А Жанна дулась.

Она дулась и имела на это полное право.

Но, в самом деле, не оставаться же здесь из-за нее.

Да и недолго она будет грустить в одиночестве.

Не тот типаж.

В общем, нечего переживать. Как говорит Марков, «первым делом турболеты, ну а девушки потом». Один из его любимых архаизмов.

До отлета оставалось девять дней. Мы погрузились в работу по горло, и, если приглядеться, над лабораторией можно было увидеть пар, идущий из наших ушей. Станцию периодически трясло, но к этому быстро привыкли. Сейсмоамортизаторы переводили удары в более-менее плавные колебания, мы закрепляли все, что могло упасть, пережидали толчки и продолжали упрямо рыть ментальный тоннель в светлое наукозавтра.

Ночами мне снилось огромное существо, всплывающее из глубин и наблюдающее за нами. Щупальца отделялись от него, проходили сквозь толщи горных пород, вызывая землетрясения, гнездились под нашими заводами и станциями, разрастались в магматические очаги и готовились в один отнюдь не прекрасный день поглотить все инородное, все человеческое. Может, это были и не щупальца, а отдельные организмы. Возможно, огромное существо — и не существо вовсе, а город или колония наподобие земных кораллов. Во снах не было объяснений, только страх и свойственное, должно быть, любому ученому любопытство.

Часто я просыпался с криком, иногда даже вскакивал и начинал одеваться. Мне мерещился сигнал тревоги. Жанна пугалась, а потом успокаивала меня. Дулась она ровно два дня. Все тяжелее становилось думать, что брошу ее здесь. И убеждать себя в том, что так лучше для нас обоих. Особенно по утрам, глядя на ее спокойный спящий профиль.

А за три дня до отлета случилась сенсация. В куске брекчии, подобранном Жанной на берегу, обнаружился отпечаток Hirsutus helix. Это моллюскообразное, раковина в форме растрепанного завитка, эволюционно более развитый вид, чем попадались раньше, но ничего экстраординарного. Такие находки стали почти рядовыми и уже никого не удивляли. И отправиться бы ему в хранилище, кабы не возраст вмещающих пород. Брекчия, в которой обнаружился отпечаток, была современной, она образовалась в условиях, когда Ганимед уже имел нынешнюю атмосферу.

Новость облетела станцию мгновенно. Персонал сбежался к лаборатории, а те, кто не смог прийти, включили стереотрансляторы. Мэгги, волнуясь и заикаясь, поведала народу о великом открытии, сделанном в наших стенах замечательными учеными, доктором Жанной Бови и стажером Полом Джефферсоном. Мол, осталось только поймать живую тварь, бороздящую просторы ганимедийских морей, чтобы окончательно доказать наличие не ископаемой, а самой что ни на есть живой жизни на крупнейшем спутнике Юпитера. Но это уже будет только формальным подтверждением переворота в науке о Ганимеде, совершенном здесь и сейчас.

К вечеру в новостях Системы показали речь генерального инспектора колонии, выступление руководителей проекта «Ганимед», мелькнул Марков. Меня тоже пытались затащить на интервью, но я сослался на дурное самочувствие и заперся с Жанной в ее отсеке, твердо решив не вылезать до самого отлета. Нам было чем заняться, и мы этим занимались, а Марков и даже Мэгги героически защищали подходы, отбивая попытки журналистов нас достать — благо, физически на станцию заявились только из «Ожерелья Юпитера».

Жанна старалась не плакать.

Мы делали вид, что расставания не будет.

Мы даже как будто в это верили.

А потом настал день отлета.

День отлета начался с поломки. Моя (вернее, бывшая моя) машина покорно вывезла нас из пристанционной области и внезапно потеряла маршевую тягу над морем, пришлось ползти до берега на маневровой и чиниться. Пока ремонтный бот вправлял железяке ее вывихи, мы, принужденные к бездействию, вышли под дождь и попрощались с Ганимедом. Возможно, я никогда не вернусь сюда, а если и прилечу через много лет, застану его совсем не таким. Небо окажется голубым, с белыми облаками, а скалы порастут травой. Туман над теплым прозрачным морем будет появляться только на границе светового дня, а покрытые водорослями глыбы застывшей лавы приютят разноцветных рыбок.

Слышал, рядом со столицей скоро откроют оранжерейный купол. Адаптировали растения и пробуют озеленять участки с пригодными поверхностными условиями. Таких мест немного, осадочный слой пока не накопился — хотя пепла было изрядно, он смывается в реки и выносится в океан, лишь частично переоткладываясь по пути в аллювий. Впрочем, озеленители добрались уже и до водоемов, подсаживают водоросли и запускают модифицированный планктон. А на скалах приживется мох. Лишайники тоже наши, земные, с незначительными генными корректировками.

На дебатных каналах вовсю скандалят натуралисты. Наше открытие используют как жупел, требуя немедленно остановить преобразование Ганимеда. Мол, насаждаемая нами жизнь уничтожит все, что осталось от местной. В их словах большая доля правды, но ведь человечеству нужно жизненное пространство. Где-то всегда приходится проводить границу, что менять, а что оставить прежним. Даже на Луне, где жизнь пока не обнаружена и, думаю, не найдется никогда.

Стоят ли какие-нибудь инфузории отказа от преобразования? Стоят ли этого уникальные формы рельефа, ледяные вулканы, древние пещеры, каньоны и торосы, уничтоженные нами на замерзших спутниках Юпитера? Оберегать это, обернув ноги скафандра стерильной салфеткой, или насильно переделать под себя, используя то, что останется, для человеческих нужд?