Чтение онлайн

— Вы абсолютно уверены, что хотите продать так быстро? Можно было бы выждать, поторговаться, — голос риелтора звучит отстраненно-деловито. Она видит квадратные метры и проценты. Она не видит клетку.

— На сто процентов, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я ожидала. — Мне деньги нужны не для того, чтобы просто жить дальше. А чтобы жить правильно. С чистого листа. Без долгов прошлого, даже бетонных.

Ставлю последнюю подпись. Раздавливаю буквы так, что ручка едва не рвет бумагу.

Готово.

Поворачиваюсь и в последний раз обвожу взглядом это место. Не очаг, не гнездо. Бетонную коробку моих старых, наивных ошибок. Теперь она — просто история. А у историй, как известно, есть одно прекрасное свойство: их можно закрыть и больше никогда не перечитывать.

— Все в порядке? — спрашивает риелтор, собирая документы.

— Да, — говорю я и улыбаюсь. Впервые по-настоящему. — Теперь — все.

Воздух в зале густой от парфюма, притворного смеха и всеобщего желания быть увиденным. Это не тусовка. Это театр, где каждый играет в успешность так самозабвенно, что давно забыл, где заканчивается роль и начинается он сам. Камеры щелкают, сторис снимаются на ходу, улыбки выверены до миллиметра. Мне хочется выдать каждому по «Оскару» за лучшую попытку скрыть тоску. Я стою в своем единственном по-настоящему своем платье, чувствуя его ткань на коже как легкую броню, и слушаю этот белый шум из слов: «охваты», «прогрев», «коллаборация», «его новый мерч».

И потом я вижу его. Антон. Он в своей стихии — там, где блестит. Он не блогер, у него нет ни канала, ни проекта. Зато есть талант быть тенью при чужом свете, вечным гостем на чужом празднике жизни. Все его знают. Он тот самый парень, который мелькает то в чьих-то закулисных сторис, то красуется на втором плане на открытии, то даёт «экспертное» мнение в кадре у тех, кто пока что популярнее. Все его знают, и все делают вид, что он здесь — значимая фигура. Играет он безупречно: обнимашки, похлопывания по плечу, томный взгляд и улыбка, от которой у неподготовленных девушек сладко щемит под сердцем.

Сейчас он в центре небольшого кружка, размахивает руками, и я слышу обрывки: «…да я ее просто вытянул, она же ничего не понимала в продвижении…». Речь, конечно, обо мне. О том, как он «создавал» мой бренд.

Меня будто толкает что-то изнутри. Не ярость, а холодная, кристальная ясность. Я ставлю бокал на ближайший столик и иду сквозь толпу. Люди расступаются — мое молчаливое шествие нарушает ритм их фальшивого веселья.

Он оборачивается, чувствуя внимание. Его улыбка становится даже шире, такой же сладкой и липкой, как всегда. Он думает, я пришла играть по его правилам.

— Натка, дорогая… — тянет он руку, чтобы приобнять.

— Не называй меня так, — говорю я ровно, останавливаясь в шаге. Мой голос негромкий, но он режет гул болтовни. Я схватываю у проходящего официанта бокал и поднимаю его, не для тоста, а как знак, привлекающий внимание. Камеры, уже наведенные на него, плавно переходят на меня. Идеальный кадр. Идеальная сцена для финала.

— Пока ты тут рассказываешь, как строил мой блог, давай начистоту, — мой голос звучит теперь на всю зону, звеняще четко. — Ты в нем жил. В буквальном смысле. Моя ипотека, мои деньги на твои «стартапы», мои гонорары за твои же «дельные советы». Я тащила на себе и контент, и быт, а ты… ты тащил только свой имидж милашки, который всем здесь так нравится.

Антон бледнеет, но улыбка застыла, как маска. В толпе кто-то сдержанно хихикает. Они любят драму, особенно чужую.

— И да, про измены, — продолжаю я, обводя взглядом круг. Вижу знакомые лица — девочек, которые ловили его «заинтересованный» взгляд, парней, которые покрывали его, потому что «мужики же». — Уверена, больше половины из вас уже в курсе, какой Антон удалец. Для остальных объявляю: изменял он много, постоянно и с кем попало. Был милым и любящим ровно до щелчка выключенной камеры. А потом включался режим поиска следующей… выгодной опции.

Тишина становится плотной, почти осязаемой. Антон шипит на ухо, держит улыбку, его маска трескается, обнажая злость:

— Ты совсем ахренела?

— Нет, я просто выздоровела, — отвечаю я спокойно и вновь обращаю взгляд на толпу, затаившей дыхание. Все смотрят с любопытством и страхом, ведь никто не хочет оказаться следующим в разоблачении. Так же вижу, как многие жаждут запостить скандал и быть первыми.

— Кто жаждет его прибрать к рукам — милости прошу. Только учтите: он милашка и очаровашка, пока вы ему выгодны. Пока у вас есть деньги, связи или хотя бы видная съемная квартира. Как только выгода кончится, он пойдет искать дальше. Но не расстанется с вами до последнего — ему же нужно куда-то возвращаться, пока не устаканится жизнь с новой пассией. Проверено на себе.

Ставлю бокал на стол с тихим, но отчетливым стуком. Звук ставит точку.

— Спектакль окончен. Всем спасибо, все свободны.

Разворачиваюсь и иду к выходу, оставляя за спиной гробовую тишину, которая вот-вот взорвется пересудами. По спине ползет десяток взглядов — шокированных, восхищенных, ненавидящих. Мне все равно. Плевать на этот картонный мир. Я только что погасила в нем свет.

Забавно. Вся моя жизнь теперь аккуратно утрамбована в два чемодана. Раньше мне казалось, что для переезда понадобится как минимум грузовик, если не целый контейнер. Я вытряхнула каждый ящик, каждый шкаф, и оказалось, что львиная доля вещей — это просто пыль из прошлого. Хлам, который таскала за собой, как улитка свой домик. Многое продала за символические суммы, лишь бы забрали. Кое-что отдала знакомым, которые после того скандала на мероприятии вдруг проявили жгучий интерес к моей персоне. Они приходили за хлебом и зрелищами, жаждали подробностей, пикантных деталей про Антона. Уходили разочарованными — обсуждать его и нашу жизнь я категорически отказываюсь. О настоящем, а уж о будущем — и подавно молчу.

Ирония ситуации в том, что я, пряча концы в воду, прекрасно понимаю — это ненадолго. Рано или поздно, благодаря легкой руке бывшего и «верных» друзей вроде Миланы и Роберта, народ всё-таки выяснит, куда я смоталась и где осела. Социальные сети — штука коварная, а у любопытства — длинные щупальца.

И вот эта мысль вызывает не страх разоблачения как таковой, а холодок совсем другого свойства. Этот холодок скользит по позвоночнику, когда я представляю, что будет, когда новость докатится до Эрлана. Я надеюсь успеть поговорить с ним самой, честно и прямо, прежде чем он узнает всё из сплетен в искаженном виде. Надеюсь, что он будет готов к тому, что на наше тихое убежище на какое-то время обрушится пристальное, назойливое внимание со стороны. К вездесущим камерам, к наводящим вопросам, к попыткам влезть в нашу жизнь.

Но под этой надеждой клокочет страх. Глухой, знакомый. Вдруг он снова замкнется? Вдруг посмотрит на меня тем ледяным, отстраненным взглядом и скажет, что не потерпит этого цирка на своей территории? Что база — его крепость, а не поле для чужих скандалов. Что он не готов снова выставлять свою жизнь и жизнь дочери на всеобщее обозрение. И этот страх тяжелее двух чемоданов. Потому что в них — только вещи. А в этом страхе — будущее, которое я так отчаянно хочу сохранить, но которое все еще кажется хрупким, как первый лед.

В приложении одним уверенным движением покупаю билет на самый ближайший рейс. Следующий шаг — звонок риелтору. Сообщаю, что квартира будет свободна к завтрашнему утру. В его голосе слышу искреннее удивление, смешанное с профессиональной радостью. Наверное, это самая стремительная сделка в его практике. Что ж, пусть это будет его маленькая победа. Для меня же это не сделка, а хирургическая операция. Ампутация.

Стою и смотрю на свои бывшие квадратные метры. Ожидаю приступа ностальгии, щемящей боли расставания с «гнездом». Но внутри — тишина. Просто пустота. И я понимаю: скучать не буду. Совершенно. Оказывается, я здесь никогда и не жила по-настоящему. Не оседала, не пускала корни. Поэтому корни, когда их выдирают, не хрустят. Они просто отсутствуют. Чувствую легкую, размытую грусть, но она знакомая — как легкий озноб перед дорогой, когда одно дело завершено, а впереди маячится новая, неизвестная, безумно страшная и оттого невероятно интересная жизнь.