Чтение онлайн

– Увы. – отвечаю я ей, меж тем, – увы. Ну я пошёл?

– Испугались?

– Ага, – говорю. – Испугался. Человеческие отношения – не стенка с нулевым углом, это куда сложнее…

И так далее. Не стану рассусоливать да по сусекам скрести: долго она меня уговаривала преодолеть мою стыдливость, робость, страх перед неизвестностью и прочие комплексы сексуальной невинности, прежде чем я, собрав волю в кулак, сдался и согласился на неосвящённый браком, или хотя бы брачными обязательствами, блуд. Должен признаться, что куксясь кисейной барышней, я почти не притворялся, ибо помнил строгое предостережение отца, гласившее «не сри там, где живёшь». Меня подвел (или всё же выручил? – уточни, читатель, сам) житейский опыт: все срут именно там, где живут; никто не бегает с этим делом в соседний квартал или в другой район города…

Резюмирую: тургеневские девушки – те ещё штучки: ненасытные менады в сравнении с ними просто вылитые фригидницы. За месяц наших бурных отношений я сбросил шесть килограммов. Причём, далеко не лишних в том моем возрасте. Отощал, осунулся, И это несмотря на то, что иной позы, кроме как она сверху, я – снизу, эта прирождённая всадница (амазонка) почти не признавала. Почти – потому что далеко не всегда наши случки происходили в комфортных домашних условиях. Нам приходилось изворачиваться, чтобы не стать притчей во языцех нашего двора, не засветиться со своими неуставными взаимоотношениями на всю, как говорится, Ивановскую (в реальности – на всю улицу имени 50-летия Великого Октября). Если мои родители были дома, а её – отсутствовали, я демонстративно выходил из нашего подъезда, скрывался в неизвестности города, чтобы затем тайными тропами пробраться незаметно обратно и юркнуть в заблаговременно отпертую, но в целях конспирации оставленную наглухо прикрытой дверь. Если же оба-два родительских комплекта оказывались не там, где надо, то есть не на работе, а по месту прописки, то мы встречались на том самом НП имени Лёни Соколова, само существование которого я, в отличие от Лёни, держал в глубокой тайне. И предавались любви в позах, заимствованных из сексуального обихода нимф и сатиров, ибо в предаться в любой иной не представлялось возможным. Точнее говоря, при нашей малой на то время технической осведомлённости, ничего другого мы не знали. Значительно позже мне стала известна классическая кинематографическая поза, когда парень, припечатав партнёршу к стене, оприходует её визави, фактически удерживая ее силою своих рук. Естественно, я испробовал эту позу в деле и остался не слишком доволен. Во-первых, руки, занятые удержанием немалого веса, перестают подпитывать подкорку приятными ощущениями, ибо при такой нагрузке осязание отключается. Во-вторых, малая амплитуда фрикций не способствует полноте испытываемого оргазма, хотя и продлевает весь процесс во времени своей скудной подвижностью в пространстве. В третьих, если коитус затягивается, то сексуальный контакт превращается в спортивную тренировку, в закаливание определенных участков мужского тела (спина, руки, бёдра, крестообразные связки колен), в наращивание мышечной массы. Вывод: к данной позе в жизни (а не в кино), можно прибегать лишь в самых крайних случаях, когда никакие иные невозможны. Но хотя мы и не подозревали о ту пору обо всех этих киношных изысках, обходясь известным, на меня всё равно ложилась двойная нагрузка, поскольку у Аси (назовём её так, хотя Джемой было бы приятнее, но уж слишком далека она от тургеневского оригинала со своим утиным носиком, ослепительно белой кожей и ярко выраженной белобрысостью) в позиции «стоя раком» подкашивались тонкие ножки и мне приходилось держать её во всё время копуляции чуть ли не на весу. Ясное дело, что это обстоятельство отнюдь не способствовало основательной неторопливости наших утех. Между прочим, совлекаясь на природе, мы не обращали внимания, находится ли кто-нибудь на наблюдаемом объекте, то есть на пресловутой лавочке траха, или она временно пустует в простое. Если же в это время на объекте кто-то миловался (по его – объекту – обыкновению), то порой получался замечательный стереофонический эффект, переходящий в эхолалию: там «ах», там «эх», там «а-а-а» и тут примерно то же самое…

Заметь, читатель, здесь, именно в этом месте моего правдивого повествования меня посетило великое сомнение: упоминать о соседе, сменившем вышеописанную соседку или обойти его ханжеским молчанием? Моя честность долго боролась с моей же стыдливостью, и, в конце концов, одолела её. Слава храбрецам, которые пишут так, словно готовы нырнуть в самый ад – из любви к истине!

Спешу признаться, пока не передумал. Вскоре после отъезда семейства тургеневской девушки (кажется её папашу отправили помогать кому-то из наших африканских братьев, строящих социализм на базе позднего полиомиелита) в их квартире поселили молодого лейтенантика, который как-то прекрасным осенним вечером зазвал меня к себе и попытался склонить после обильной выпивки к гомосексуальным утехам изголодавшейся без женской ласки плоти. Но я и в подпитии твёрдо держался нашей родовой исконно-посконной гетеросексуальной ориентации – не для того мне Господь член даровал, чтобы его всякие лейтенантики обсасывали!.. Короче, ничего, кроме рукоблудства на брудершафт ему не обломилось. Впрочем, он и этому оказался несказанно рад, так что зачастил с приглашениями, то на рюмку кофе, то на фужер арбуза. Пришлось принимать меры, знакомить его с одной привокзальной ундиной с твердой таксой в три рубля (хотя, если подпоить, то можно попользоваться её сомнительными прелестями и бесплатно, т. е. за счёт выпивки). Выяснилось, что гомосексуалил (или – педерастничал – это уже кому как из дорогих моих читателей и бесценных читательниц заблагорассудиться это дело называть) этот летёха в силу хреновых обстоятельств, – неумения ладить с противоположным полом. Он его не понимал и побаивался. Лейтенантику (назовём его Михаилом) так понравилось тешиться натуральным сексом с ундинкой (в миру – Котлетка – народное упрощение «сценического» псевдонима Колета; по паспорту она звалась Татьяной), что он на ней чуть было не женился. Ну то есть, если бы не я, то и женился бы за милую душу. Пришлось писать анонимку его начальнику, подполковнику Апчхиеву, сигналить об аморальном образе жизни лейтенанта Безразборова. По словам последнего, подполковник вызвал его на ковер, по-отечески пожурил, вкатил трое суток ареста, а по отбытии срока, отправил вместе с третьей ротой на картошку [13] …

Дальнейшая судьба Михаила мне неизвестна. Надеюсь, он всё же нашёл в себе мужество, преодолев свою природную робость перед женским полом, втиснуться в славные ряды гетеросексуалов…

С вводной отца – той её части, которая касалась сдачи вступительных экзаменов в какой-нибудь вуз – случился пролёт (хотя всё остальное, связанное с поездкой к бабушке и крещением, было выполнено в точности). И вот почему. Привыкнув к частым переменам мест (ибо как я уже неоднократно упоминал, отец мой, будучи офицером СА, дольше чем на два-три года в одной и той же военчасти не задерживался, но путешествовал с казенной подорожной, женой и двумя детьми из одного провинциального гарнизона в другой, ещё более захолустный), я решил выбрать себе профессию, связанную с частыми командировками. Случай подсказал мне, какую именно. Случай имел имя и фамилию – Геннадий Кратиков – и приходился мне двоюродным братом. Брат работал специальным корреспондентом в краевой газете и однажды взял меня с собой в ближнюю командировку. Ближней она считалась потому, что пункта назначения можно было достичь на личном автомобиле. Несколько часов туда и столько же обратно. Дорожная скука все равно обеспечена. Вот я и пригодился, чтобы не так скучно ему было рулить…

Прежде всего меня поразило, что в любой гостинице или мотеле братцу моему достаточно было показать свое журналистское удостоверение, чтобы получить номер, несмотря на выставленную у стойки администрации (ныне это называется ресепшн) табличку «мест нет». Ну а то, как его встречали местные начальнички, – часто заискивающе и почти всегда нервно, – доконало меня окончательно. Тут следует кое-что разъяснить, а именно – разницу между советской журналистикой и той, которая существует в настоящее время в рамках РФ. Советская журналистика – это вам не как сейчас, когда высасываешь сенсации из пальца, громишь по заказу тугой мощны её же конкурента, или вдохновенно обливаешь США поносными какашками по велению собственной души, чудесным образом совпадающим с общей линией властей. Начать с того, что в СССР все газеты и журналы были фактически государственными и негативный материал в номере немедленно сказывался на благополучии того начальника, чье ведомство дало повод для подобного отзыва. Словом, вляпаешься, не отмоешься: самоопровержений и тем более извинений за допущенные при публикации неточности и ошибки советская периодическая печать категорически не практиковала. Отсюда – то внимание и уважение, коим пользовались товарищи журналисты даже на уровне краевой периодики, что у уж говорить о центральной… Вот после той командировки меня и осенило – буду журналистом…

Учился я в школе не слишком успешно, то есть с тройками в четвертях, а иногда и в годовых показателях. О том, чтобы поступить с первого раза в приличный университет (приличность тогдашних университетов – все как есть, само собой, государственных, – определялась для меня наличием в них журналистского факультета) не могло быть и речи: я со своим аттестатом, еле тянущим на среднестатистическую «четвёрку» (а эта среднестатистическая оценка приплюсовывалась к сумме, слагаемой из оценок, полученных на вступительных экзаменах), не имел никаких шансов. Поэтому пришлось пойти окольным путем – через срочную службу в армии. Дело в том, что в те времена уволенный в запас срочник имел некоторые привилегии, в частности, мог держать экзамен в любой ВУЗ вне конкурса (достаточно было сдать всё на тройки) и сам выбрать себе место проживания, что при строгой паспортно-прописочной системе, введённой еще в 1932 году товарищем Сталиным, в виду мудро предсказанном им же обострении классовой борьбы, казалось роскошным подарком от советской власти.

Не стану долго расписывать, какие страсти в нашей семье возбудило мое решение не поступать в вуз сразу после школы, но отложить это дело до возвращения из армии. Упомяну лишь, что отец смирился с моим выбором много раньше матери, для которой предстоящая двухлетняя разлука с первенцем казалась непереносимой. Эх, знала бы она, что двумя годами разлука не ограничиться. Впрочем, хорошо, что не знала… Отец, подуспокоившись, немедленно взялся за дело подготовки призывника к армейской службе. Для начала, поинтересовался, как я смотрю на то, чтобы он, в силу своего служебного положения. послал меня отбывать мой патриотический срок к одной из моих бабушек. Имелись в виду, разумеется, города, в которых они проживали. Мой ответ на это предложение, исполненное искренней родительской заботы, был пропитан аттической солью насмешки: дескать, папа, а почему тебе не устроить меня прямо здесь, в этом нашем очередном родном областном центре. А что? Вот будет служба отечеству: из дому в часть на утреннее построение, с вечерней поверки из казармы – домой, в привычную постельку… Отец не обиделся, по-моему, даже напротив. И приступил к следующему этапу подготовки: обучению ловко и скоро наматывать на ноги портянки. Увлекательнейшее занятие, доложу я вам, мои не проходившие срочную службу читатели!.. Далее, несомненно, не избежал бы я ежеутренних кроссов на 6 километров в кирзачах, которые папа не преминул притащить с подведомственных ему военных складов, и, возможно, окапываний с помощью сапёрной лопатки, но сумел всех этих прелестей солдатской службы избежать, пусть и на время. Я решил немножко погегемонить – вступил в ярды рабочего класса, устроившись учеником слесаря-расточника на электротехнический завод…

Мастера моего звали Джеймс. Из чего яснее ясного, каких он был кровей. Было ему тогда под шестьдесят, но выглядел он много моложе со своей красивой полусединой, стрелками-усиками и задорно выпяченной вперёд грудью. У меня он почему-то ассоциировался с французскими гусарами наполеоновских времён. С тем же бригадиром Жераром, например…

Своё отчество он от меня не утаил, но звать себя велел категорически только по имени. И правильно: обращение «Джеймс Аршалуйсович» даже от частого употребления не сделалось бы более привычным и не перестало бы вызывать в окружающих весёлое недоумения, чреватое колкими комментариями. Ко всему прочему, мастера моего величали Джеймсом не только в пролетарских кругах нашего завода, но и в собственной семье, никаким домашним псевдонимом это зафиксированное в паспорте имя не заменяя. Объяснялась эта странность просто. Джеймс, по его же выражению, был родом из тех доверчивых заграничных армянских ослов, которые после окончания Второй мировой войны повелись на большевистскую пропаганду и рискнули вернуться на так называемую историческую родину, то есть в Советскую Армению. Правда до этой самой родины у него по ходу дела хватило ума не добраться – осесть по сю сторону кавказского хребта…

Надо отдать Джеймсу должное – принял он меня к себе в ученики с распростёртыми объятиями. Позже выяснилось – из каких соображений. Джеймс был ходок. Причем – тот ещё. Это я сейчас знаю, что его имя означает «следующий по пятам» и, стало быть, сама судьба неволила его не пропускать ни одной подходящей по возрасту юбки (а подходили ему все, кто был старше его дочек двумя-тремя годами и младше родной матери – двадцатью), а тогда я полагал, что кому же и гусарить, как не ему, обладателю счастливой внешности, соответствующей его недюжинному темпераменту. Поэтому обучение моё премудростям корректного сверления огромных дыр в толстых металлических плитах и шлифовке мелких деталей шло с беспримерным опережением графика. Уже через месяц я мог почти на две трети заменять моего мастера на производстве, что позволяло ему активно сочетать полезное с приятным, навещая в рабочее время своих бесчисленных пассий как в пределах, так и за пределами заводской территории.

Не удержусь не упомянуть о техническом оснащении нашего электротехнического завода. За сверление огромных дыр у нас отвечал американский станок 1926-го года рождения. Примерно того же возраста и происхождения было устройство, решавшее проблему квадратуры круга, то есть превращавшее прямоугольные металлические болванки в идеально круглые. Шлифовальный станок советского производства годился им во внуки. Но только по возрасту, не по характеру, поскольку выходил из строя значительно чаще своих названных дедушек. Все эти средства производства весили по нескольку тонн, поэтому мы, формально относясь к инструментальному цеху, располагавшемуся на втором этаже, фактически работали в ремонтном на первом, среди сравнительно невесомых токарных и фрезерных станков. В этой странной дислокации цехов и станков чувствовалась глубокая продуманность планового социалистического хозяйствования… Впрочем, не только в этом. Ещё – в отсутствии душевых, раздевалок, зон отдыха. Для всего для этого наш завод был слишком мелок – всего-то каких-то две тысячи душ пламенных строителей коммунизма. Вот если бы нас было тысяч десять, тогда другое дело…

Теперь о главном. Россию издревле будоражили два встречных течения двух российских крайностей – казачества и лимиты. С казачеством большевики благополучно покончили, добив последних в годы Второй мировой, а вот лимиту, напротив, прирастили по полной. Для счастливчиков, знать не ведающих, о чём я веду речь, популярно объясняю. Лимита – это лимитчики. А лимитчики – это, как правило, молодые люди, покинувшие свои села, веси и задрипанные городишки за ради сладкой жизни в больших городах. Нынче, чтобы устроиться в большом городе, достаточно найти работу. А в советские благословенные времена, чтобы поступить на любую работу, необходимо было иметь местную прописку. И наоборот: чтобы прописаться, надо было где-то в данной местности числиться на работе. Почти по Кафке… Так вот, поскольку уроженцы больших городов не шибко рвались горбатиться на производстве материальных ценностей, а всё больше предпочитали торчать в конторах (убогих предтечах нынешних офисов), то власти нашли идеальное решение кадровой проблемы. Любому, кто мечтал устроиться в городе, предоставлялось жильё (в общежитии) и работа на заводе, с последующей постоянной пропиской, если этот любой оттрубит на данном заводе положенные по договору пять лет. Какая уж тут безработица, господа, когда военно-промышленному комплексу рабочей силы вечно не хватает? [15]