Эромемуары
Шрифт:
Ладно, говорю, после свадьбы, так после свадьбы. Допустим, мы идеально подойдём друг другу в постели, допустим! А как насчёт твоих хозяйственных талантов? Я имею в виду стряпню, уборку, стирку и прочие необходимые составляющие счастливой семейной жизни… И представляете, ребята, эту дурёха повелась! Всю квартиру нашу вылизала, посуду помыла, всё, что грязного в бельевой корзине нашла, выстирала, и обед приготовила: борщ с пампушками. Так в роль вошла, что меня попиливать начала: дескать, давно пора там то прибить, здесь сё подправить, и вообще не помешало бы мусор на помойку снести. На мусор с помойкой я сразу же согласился. И снёс. В смысле – вынес. С концами. Пустое ведро велел младшему братцу, игравшему во дворе, домой доставить, а сам отправился на свой НП в городском парке (устроенном по образцу приснопамятного Лёни Соколова) – трахающимися парочками любоваться, излишний пар из семенников вручную стравливать. И что примечательно, Галю Окольникову с её точеными икрами, при стравливании, наотрез отказался себе мысленно представлять. Просто тупо пялился на чужой коитус и качал, качал, качал. Словом, вёл себя как какой-нибудь голимый вуайерист…
Вечером мне был нагоняй от матери за то, что хорошую девочку Галю обидел, а наутро в школе скандал от этой самой хорошей девочки – с попытками членовредительства. Нет, по яйцам бить не пыталась, но намерение выцарапать мне мои бесстыжие глаза проявила. Правда, не сразу, а лишь после того, как я предложил оплатить оказанные ею вчера хозяйственные услуги в кредит: по пятьдесят копеек в день в течение недели…
Нечто схожее приключилось со мной и много позже, лет десять спустя, когда я гостил у своей бабушки. Вообще-то бабушек у меня было целых две: папина мама – бабушка Лена, и мамина мама – бабушка Шура. Обе-две одна лучше другой. Бабушка Шура проживала почти на тех же югах, что и мы, но только значительно ближе к тёплому морю. Ясное дело, летом от родственников у неё с тётей Ниной (одной из старших сестёр моей матери) отбою не было. Именно гостя у бабушки Шуры, я перезнакомился со всей моей роднёй с материнской стороны, включая четвероюродных сестриц и даже пятиюродных племянниц, интимные отношения с которыми не считаются инцестом даже у староверов, почему о сексуальных приключениях с ними и не было упомянуто в соответствующем месте моих эротических воспоминаний.
Так вот, одна из таких племянниц своим неадекватным поведением живо напомнила мне уже почти забытую мной Галю Окольникову. Помнится, после сытного бабушкиного ужина, дождавшись, когда все наличествующие чадцы и домочадцы улягутся на боковую, мы с нею (убей Бог, если я помню как звали эту племянницу, но пусть будет по созвучию с Галиной Алиной) уединились в лоджии. Уединились втроём: я, Алина и гитара. Алина оказалась большой поклонницей бардовской песни, что и продемонстрировала, спев приглушённо и возвышено несколько шедевров из репертуара широко известных в узком кругу знаменитостей. Честно говоря, я эту разновидность самодеятельности не особенно жалую. Для меня в музыкальном произведении на первом месте стоит мелодия. Нет мелодии – нет песни. Разумеется, хорошей мелодии. Ведь даже гениальные стихи, положенные на посредственную музыку, теряют свою гениальность, опускаясь до общего серенького уровня. Братец мой единоутробный, кстати, тоже пошёл стезёй бормотания собственных вирш под гитарное треньканье. Только у него настрой несколько брутальный, чрезмерно летальный и мало романтический, хотя блатной тематикой, к чести его, не грешит… Алина, между тем, не унималась: исполнив общепризнанные хиты своего любимого жанра (во-первых, о том, как здорово, что все мы тут, у бабушки Шуры на лоджии, сегодня собрались; во-вторых, прямиком вытекающее из «во-первых», что раз уж собрались, самое время взяться нам за руки, потому как всем скопом пропадать веселее, чем делать то же самое поодиночке; наконец, в-третьих, вдруг ни с того, ни с сего предложила совершить велопробег, как выяснилось в финале, не куда-нибудь, а в штат Кентукки, чтобы напиться вместо местного виски, привозного вина и покуролесить от души, притворившись счастливыми адептами бесшабашной левитации), она плавно перешла к прозрачным намёкам. Сперва намекнула на ночь немую, тревожную и тёмную, потому что она – де, знать, понимаешь, не ведает, навсегда ли я буду с нею. Затем принялась уверять в том, что стоит мне только захотеть, как она немедленно научиться шить, вязать, вышивать, чесать шерсть, прясть полотно и рожать детей от меня для меня целыми выводками. Наконец, презрев всяческие экивоки, эвфемизмы и прочие околичности, заявила с предельной откровенностью идейной комсомолки и прямотой сказочного Иванушки-дурака, бренча и подтренькивая себе на гитаре, чтобы я не кочевряжился и позволил ей себя полюбить, разрешил с собою жить, а также не препятствовал ей быть мне верной…
К стыду своему, я не сразу понял всю серьёзность её намерений в отношении моей особы. А может, просто не захотел понять в виду, как мне казалось тогда, наклёвывающегося интима. Почему и полез к ней с поцелуями и прочими лирическими нежностями. Поцелуи мои приняли на «ура», а вот с прочим получился сплошной отпад и облом. Дальше локтя, вплоть до грудей четвёртого размера, мне забраться разрешили, а вот с тем, что выше колена, пообещали разрешить только после свадьбы. Тогда-то я в сердцах и разразился репликой, сделавшейся впоследствии народным анекдотом, а именно: попросил поставить меня в известность после этой самой её свадьбы, клятвенно пообещав приехать и заняться с нею тем, в чём она сейчас мне отказывает…
Удивительно ли, что я питал, питаю и буду питать к идейным девственницам особую неприязнь. По мне, это низменные души, хладнокровные приверженцы брака по расчёту, торгующие своими пресловутыми целками на матримониальном фондовом рынке. Почему фондовом? Да потому что сделки они предлагают исключительно фьючерсные, со стопроцентной предоплатой. Вот они-то и есть сущие бляди. А те, кого по традиции так называют, просто честные давалки, даже если дают за деньги… Хотя, справедливости ради, надо признать, что одна из этих расчётливых особ меня очень даже позабавила. Во всех смыслах. Но об этом расскажу позже, когда речь у нас зайдет об анусах и анальном сексе. Так что не капай раньше времени слюной, читатель, и не забегай вперёд – поперёк батьки-автора в жопу пекла…
А сейчас мы плавненько вернёмся к последним классам моей последней школы. Надо сказать, моя тогдашняя эротическая жизнь была не сахар, ибо изобиловала обломами. То есть шла естественным чередом, поскольку юнцу пятнадцати и тем более шестнадцати лет требуется уже нечто посущественнее петтинга – если, конечно, он успел поднатореть в оном в детском и подростковом возрасте, а я успел… Но увы, эротическими воспоминаниями сыт не будешь. Во всяком случае в молодости. В старости – иное дело. В старости даже о любовных обломах вспомнить бывает приятно. Взять хоть такой, случившийся у меня с одной моей новой одноклассницей по имени Ира (кстати, с этими иринами, равно как и с их производными – всякими там ирэнами, ираидами и ириадами мне никогда не везло). Было это в период участившихся по причине полового созревания вечеринок, которые не всегда происходили по вечерам, чаще днём – когда родители бывали на работе. Уединился я с этой Ирой в комнатке хозяина вечеринки, уложил на кровать, склонился над ней с вполне определёнными нежными намерениями, и вдруг эта особа прокурорским тоном заявляет, что ежели я только попробую ей поцеловать, она немедленно выброситься из окна четвёртого этажа, на котором, собственно, и находилась приютившая нас квартира. Я, разумеется, тут же передумал целовать и осведомился насчет её реакции, если потрогаю её в некоторых местах. – Руками? – уточнила она. – Вперемешку, – ответил я. И пояснил: грудь и шейку губами, бёдра и то, что между ними – руками. А целовать её в губы – ни-ни! Ты мне слишком дорога, чтобы из-за такого пустяка соскребать тебя с асфальта. Опять же в доведении до суицида могут обвинить. Тебе-то что, ты будешь в благоустроенном гробу припудренной лепёшкой нежиться, а мне на киче париться? – Её смех почудился согласием, но в итоге оказалось, что не полным: кроме шейки губами и груди руками, ни шиша не обломилось. Даже французские стихи не помогли, не говоря уже о русских… Увы, этот конфуз (пролёт, прокол, облом – как ни назови, суть не изменится) оказался далеко не единственным в очередной моей новой школе в новом городе…
Итак, новый (в смысле – другой, и далее то же – другие) город, новая квартира, новая школа, новые одноклассники. Прежде всего меня поразила манера ухаживания этих моих новых одноклассников за девушками. Имеются в виду основательные ухаживания, чуть ли с не матримониальным прицелом на будущее. Это у них называлось «объясняться». Выражались эти «объяснения» в чрезвычайной серьезности, с которой ухажер нёс после уроков портфель своей избранницы, и в соответствующей манере поведения и разговора: никаких хахонек и хихонек, ни единого слова в простоте душевной весёлости, но всё с угрюмой важностью о неземной высоте испытываемых к девушке чувств, и с тягостным ожиданием ответных, столь же нешуточных признаний во взаимности. При этом сладкую парочку сопровождают на некотором расстоянии дружки потенциального жениха, как бы обеспечивая безопасность конфиденциального общения, и одновременно подчеркивая значимость происходящего свои деликатным, напряжённым, еле сдерживаемым молчанием… Надо ли говорить, что такого морального давления ни одна нормальная девушка долго выдержать не могла, и по мере сил и изобретательности отговорок, избегала подобных визави-зов и тета-тетов со столь мрачным поклонником. Впрочем, это не всегда избавляло бедняжек от вынужденного общения с ними. То есть только в том случае, если у бедняжки на дому отсутствовал Его Величество Телефон. Не удержусь не поделиться в этой связи воспоминанием об одном забавном случае.
Был у нас в классе неформальный лидер, некто Артур Анпитосов – кутила, заводила, второгодник. И влюбился как-то этот Артур в некую Миранду – студентку первого курса местного Политехнического института. А жила эта Миранда в том же доме, что и другой наш одноклассник по имени Павлик (не Морозов). И вот, вместо того, чтобы чинно и благородно свести со своей зазнобой знакомство через Павлика, наш Артур, в полном согласии с местными традициями, принялся чесать правое ухо правой же рукой, но – через голову. А именно: приступил к долгой и мучительной осаде. Стал регулярно сбегать с последних уроков, чтобы поспеть к окончанию последней лекции у Миранды. Причем прогуливал не один (в одиночку он вообще ничего не делал: не ел, не пил, не онанировал и не ходил до ветру), а с целой ватагой особо доверенных лиц из числа одноклассников. Доберутся на автобусе до Политеха, выстроятся вдоль стенки здания напротив, и ждут появления света Артуриных очей (она же – «птичка на ветвях его души», «любви и счастия царица», а также «бархатистый персик» плюс «тонкий кипарис»), куря, перешучиваясь и прилично, то есть не слишком вызывающе, дурачась.
Наконец появлялась Миранда, кивала Павлику и проходила мимо – прямиком на автобусную остановку. Вся Анпитосова рать, само собой, следовала за ней, возглавляемая изнывающим от прекрасных чувств Артуром. В автобусе Павлик, детально проинструктированный сами понимаете кем, заводил с нею невинный соседский разговор, который, согласно замыслам Артура, должен был как бы сам собой плавно прийти к обсуждению его особы, полной всяческих достоинств и не ведающей никаких недостатков. При этом самым главным достоинством сей особы должно было стать упоминание в виде тонкого, но легко усвояемого намёка на влюбленность данной особы в несравненную Миранду. Между прочим, для Павлика, никогда не отличавшегося складностью речи, это был вечный камень преткновения. Ему ни разу не удалось не то что тонко намекнуть на чувства, которые испытывает вон тот парень к тебе, Миранда, но даже близко к этому намёку подобраться. Обычно весь разговор сводился к банальному словоблудию об общих знакомых, за что Павлик получал от Артура неизменный нагоняй, заканчивавшийся, как правило, истерическими причитаниями: Ах, отчего, зачем, почему ты опять не рассказал ей обо мне?!.
Одним словом, Павлик в качестве сводницы потерпел полное фиаско. Пора было менять тактику и приёмы осады. И тут настал черед проявить свои таланты говоруна и дамского любезника другому нашему однокласснику по прозвищу Дэн (Данила, т. е.). Особенно искушен был этот Дэн в телефонных толковищах с женским полом. Вот и флаг ему в руки, в смысле – телефон Миранды: звони, знакомься под видом Артура Анпитосова, заинтересовывай, развлекай, влюбляй… Дэн, надо отдать ему должное, старался изо всех сил: звонил, щебетал, очаровывал, оправдывал репутацию, но… Но не преуспел. По вине Артура. У них конфуз случился. Из-за несогласованности действий. Когда Дэн в очередной раз лялякал с Мирандой по телефону от имени и по поручению Артура, этот самый Артур, позабыв в пылу страсти о всяком расписании, вдруг оказался топчущимся в немом обожании под ее окнами. И надо же такому случиться, что эта Миранда, разговаривая с Дэном по телефону, именно в этот момент решила выглянуть в окно… Дальнейшее для Дэна было шоком. Невиданным провалом в его практике телефонного Дон Жуана. Его вдруг без всякого предупреждения, посреди рулад, взяли и сухо отбрили. Чуть ли не послали… Нет, не на х…, но тоже очень далеко… Словом, следующим утром эти два товарища старательно избегали друг друга в школе, что, учитывая их общую прописку в одном и том же 10-м «А» классе, давалось им с великим трудом. Момент истины пробил на большой перемене в школьном буфете, где эти двое – Артур Влюблённый и Артур Телефонный – столкнулись нос к носу над последней порцией рубленной котлетки с картофельным пюре. При других обстоятельствах возник бы неминуемый спор, кому это дивное блюдо надлежит по праву первенства слопать, но при этих случился невиданный припадок взаимной вежливости и уступчивости. Артур Анпитосов уверял, что он терпеть не может котлет и поэтому намерен обойтись марципановой булочкой под сурдинку кефира, в то время как Дэн настаивал на своем праве учинять раз в неделю своему организму вегетарианское очищение сугубо овощным меню. В итоге разошлись миром: Артур умял котлету, Дэн очистился картофельным пюре. А по ходу процесса покаялись перед друг дружкой во грехах своих. Артур признался в своей забывчивости, которая подвигла его «засветиться» под окнами несравненной в неурочное время, а Дэн… А Дэн, поняв, что оказался без вины виноватым, просто расцвёл на глазах – оказывается, не в нём и в его талантах телефонного говоруна было дело! И немедленно потребовал себе с Артура скоромных бутербродов с колбасой в счёт платы за пережитое профессиональное унижение…
На этом историю о несчастной любви Артура к Миранде можно и закончить. Необходимо только упомянуть, – вновь нарушая хронологию и забегая на минутку в будущее, – что Артур Анпитосов всё-таки женился именно на Миранде. Правда, не на той самой, а на другой. Но тоже родом из Политеха. Если учесть чрезвычайную редкость этого имени в наших краях наташ, даш, маш и тань, нельзя не оценить по достоинству его верности и целеустремлённости…
Да, а ещё этот Артур оказался весьма расторопным малым, когда прежде всех смекнул, что есть великолепная возможность проскочить на холяву в комсомол – просто тупо пристроившись ко мне в фарватер. Тех, счастливчиков, которые знать не ведают, что обозначает слово «Комсомол», отсылаю на милость справочников, энциклопедий и википедий. Замечу только, что без членства в этой молодёжной коммунистической организации поступить в Совдепии в вуз было довольно проблематично. Членство облегчало задачу зачисления в славные студенческие ряды. В комсомол можно было вступить лет с четырнадцати, если ты не был двоечником, отъявленным хулиганом или каким-нибудь иным антиобщественным типом (скажем, уродом, предпочитающим Владимиру Ильичу Ленину Иисуса Иосифовича Христа). Из-за частых смен школ и городов, а также по причине знакомства с запрещённой литературой из библиотеки дяди Альфреда, у меня с комсомолом не заладилось. То есть как не заладилось? Я не шибко в него стремился, а он не слишком старался меня к себе (или в себя?) залучить. Между тем, приближалась пора получения школьного аттестата, а следовательно, последующего поступления в какой-нибудь вуз. Или, как было принято выражаться у нас на югах, во вполне конкретный – КПУ (Куда Папа Устроит). Высшее образование в стране советов было бесплатным, безалаберным, невысокого уровня и таковым почиталось только в пределах этой самой страны. Впрочем, с тех пор в нашей системе высшего образования мало что изменилось (кроме того, что за то же самое качество стали брать плату). Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить в процентном соотношении количество выпускников наших вузов, работающих по полученной в них специальности. Навскидку предположу, что это число не превышает жалких пяти процентов, тогда как в нормальных странах всё обстоит обратно пропорционально… Но это так, к слову. Вернёмся в май месяц последнего года моего обучения в средней школе. Одним прекрасным утром меня вдруг прямо с первого урока вызвали к директору. Я за собой ничего такого крамольного не числил, поэтому явился к нашей любимой Екатерине Великой (официально – Екатерине Петровне, в просторечии – Great Kate или Катюха) в кабинет весь охваченный любопытством. Тут-то меня наша Грейт, которая Кейт, и огорошила, в упор поинтересовавшись, почему я до сих по не комсомолец. Вопрос на засыпку. Слишком много причин… Но раздумывать над ответом мне времени не предоставили: велели срочно пройти в пионерскую комнату (в каждой школе имелось такое идеологическое помещение, предназначенное для воспитания подрастающего поколения в духе верности коммунистическим идеалам, а при нём, как правило, пионервожатая на окладе учительницы младших классов) и написать заявление с просьбой принять в славные ряды молодых строителей коммунизма в отдельно взятой державе. Я уже понял, чьих это рук дело, поэтому смирил гордыню и исполнил требуемое. На перемене, естественно, пришлось объяснить одноклассникам, с чего это вдруг я Катюхе срочно понадобился. Вот тогда-то Артур Анпитосов и проявил расторопность, пристроился в фарватер. А поскольку, как я уже упоминал выше, в одиночку он ничего не делал, то вместе с ним пристроилось еще трое, пребывавших в том же беспартийном, то есть проблематичном при поступлении в вуз, чине. Так впятером мы и явились в тот же день в райком комсомола, где после строгого экзамена на предмет глубоких познаний истории этой организации (самый заковыристый вопрос достался Артуру: сколько государственных орденов имеет комсомол? Артур, как истый второгодник, впал в панику. Между тем, достаточно было поднять глаза, чтобы сосчитать эти ордена, которые в виде выпиленных из пенопласта и соответствующим образом раскрашенных экземпляров были пришпандорены к стене – прямо над головами суровых экзаменаторов. Пришлось выручать приятеля, шептать «шесть») были торжественно приняты в славные ряды «ленинъюгенда»…