Чтение онлайн

– А нам – лагеря с лесоповалом, – дополнил перспективу всё тот же третий, обвинённый в постыдной слабости к бредням идиотов.

– Как не хрен делать! – поддержал третьего второй, мой незадавшийся «ангел-хранитель». – Нет, братцы, вы как хотите, а я пас…

– Вообще?!

– До новолуния…

Я уже понял, что наткнулся на побегушников. Побегушниками назывались граждане, пытавшиеся любыми способами удрать из первой страны советов. Бросить наш социалистический рай на произвол судьбы. Наплевать на великие завоевания Священного Октября. Изменить Родине с гнилым Западом. Я о них читал в Самиздате. Это были люди великой энергии и неистощимой выдумки. Они строили воздушные шары, самолёты, вертолёты и ракеты, чтоб смыться за рубеж по воздуху. Они рыли туннели и подземные ходы, чтобы выбраться на капиталистический свет из коммунистической тьмы окружной. Они сооружали и модернизировали различные плавсредства, включая самодельные подводные лодки, чтобы выплыть из затхлого омута коллективной уравниловки на широкую стремнину индивидуализма. Именно к последней разновидности, к любителям морских прогулок из внутренних вод в нейтральные, и принадлежали те граждане, на которых я случайно набрёл.

Меня смущало одно крайне странное обстоятельство – слышал я их прекрасно, а вот увидеть не мог, хотя, судя по тому, что они говорили не в голос, а почти что шёпотом, находиться они должны были где-то совсем рядом. О моём присутствии они не догадывались. Это подбодрило меня настолько, что не поленился подползти поближе к голосам. Между прочим, меня так и подмывало сообщить им, что они ошибаются, что хотя и существует уголовная статья за побег из Совдепии, но согласно последним негласным указаниям властей, их брата побегушника в большинстве случаев определяют в дурдома на принудительное лечение от невменяемости, потому как человек, решивший добровольно, причём с риском для жизни, покинуть страну, где буквально вот-вот будет наконец построен настоящий рай на земле, явно психически неадекватен. Но я сдержался. Я дополз до разгадки их невидимости, которая оказалась до обидного проста: пара лопат для углубления в почву на полтора метра, да маскировочная сеть крышей над головой. Должно быть, они её основательно присыпали песком, так что днём невозможно было обнаружить этой тайной базы изменников. Всё у них было подготовлено – большая резиновая лодка с тремя парами вёсел, прорезиненный черный брезент, которым они намеревались укрыться, гребя из-под него, пока не достигнут нейтральных вод. А там уже можно будет свернуть брезент, завести мотор и устремиться подальше от этой земли с бешенной скоростью в пять узлов. Всё да не всё: стихии природы препятствовали исполнению их преступного замысла. То шторм, то месяц, то штиль. Уже все намеченные сроки вышли, а они как были, так и остаются в режиме ожидания подходящего стечения обстоятельств. В общем, тоска, мой друг, тоска, свободы сердце просит. Особенно – политической, экономической и сексуальной…

Хотел было скрыть, но передумал. Решил признаться во всех тяжких. Да, читатель, был момент, когда мелькнула у меня подлая мысль примкнуть к побегушникам (взяли бы они меня в свою компанию или нет – вопрос непринципиальный). Может, думал (точнее – бредил), это из-за социализма у меня с Мариной всё так скверно вышло? Может, там, в капитализме, с какой-нибудь Мэрилин всё выйдет иначе – как надо?.. Но вдруг осенило. Пронзительной догадкой: если утону и не найдут, или даже если пристрелят, то прослыву изменником Родины. Мне-то ладно, трупу наплевать, ибо, выражаясь высоким патриотическим слогом, – мёртвые сраму не имут, но каково будет родным? Маме, брату, и особенно отцу. Ведь его наверняка по службе прищучат! А как же! Воспитал, понимаешь, вместо преданного идеалам построения коммунизма в отдельно взятой стране гражданина, какого-то выродка – предателя, отщепенца и… Тут я забуксовал, не находя подходящего слова для завершения полноты картины: «Автопортрет Иуды в юности»… Одним словом, долг перед жизнью с её крепчайшими узами родства пересилил юношескую истерическую склонность к заигрыванию с Танатосом. И не подумайте, что мне было легко на это решиться, что я вдруг почувствовал невероятное облегчение, раздумав покончить со своим бессмысленным существованием. Как раз наоборот, ибо уже успел свыкнуться с мыслью, что дальше не будет ничего. А теперь пришлось пытаться свыкнуться с другой: как мне с моим позорным провалом на любовном фронте жить дальше? Как в глаза людям смотреть? Как оправдаться перед Мариной? Как?! Как?! Как?!.

Вроде бы я шёл по направлению к мандариновым плантациям, к дороге в лагерь, но привели меня ноженьки в другое место. В давным-давно облюбованное уединенноё – с одной стороны волнорез, с другой – утёс, изъеденный морскою солью – романтическое местечко. Именно сюда намеревался я привести Марину этой ночью, а на глупом стожке сена в пределах лагеря мы оказались в силу независящих от нас обстоятельств, ибо, как верно подметил великий Шекспир: молодости свойственно грешить поспешностью…

Я решил, что купание мне не помешает, даже напротив, – взбодрит. Но искупаться в ту ночь мне было не суждено. Место оказалось занято. Соответствующим его предназначению контингентом – влюблённой парочкой, голышом резвящейся на мелководье. Почему я вообразил, что именно влюблённой? Не знаю, возможно, это ошибочное умозаключение, но как ещё эту парочку можно назвать? Милующаяся? Воркующая?.. Нет, всё не то. Независимо от степени собственной испорченности, первым побуждением (которое, по определению, всегда исполнено добрых намерений) было назвать их именно так – влюбленными, даже если на самом деле они были попросту объяты обыкновенной похотью самца и самки, потому что для последних антураж не важен, а для влюблённых он попросту жизненно необходим, ибо кой чёрт тащиться ночью на пляж, рискуя подморозить себе самое дорогое, ежели тебя не толкает на эту романтическую выходку сама Её Величество Венера?.. И потом, хотя говорили они вроде бы по-русски, и я вроде бы понимал каждое сказанное ими слово, общий смысл мне не давался. Возможно, из-за интонационного несоответствия сказанного подразумеваемому. На слух это напоминало птичий щебет. Не летний, озабоченный прокормом и воспитанием подрастающего поколения, а весенний, когда всё ещё впереди, а впереди только хорошее, когда единственная твоя суть и сущность – это радость… Во всяком случае именно так воспринимаются нами, людьми, грай, чириканье и прочее апрельское ликование птичьего племени. Отсюда и призыв Евангельский – брать пример не с млекопитающих, пребывающих в вечном поиске чего бы или кого бы сожрать, а именно с птах небесных, которые не сеют, не пашут, не строят, но во всеуслышанье гордятся божественным строем, обеспечивающим их всем необходимым: деликатесами, нарядами и скворечниками… Наблюдая за этой парочкой, я нашёл наглядное подтверждение своей заветной убеждённости в том, что ночное купание голышом с любимой девушкой есть нечто невообразимо чудесное, этакое возвышенно-романтическое действо, которое запоминается на всю жизнь. Так это во мне и осталось – греющим душу обещанием счастья; незыблемой верой в то, что рано или поздно и я его удостоюсь.

И удостоился. Не в то лето, и не в следующее… Но лучше бы не удостаивался, лучше бы всё так и осталось только в мечтах и грёзах. Оказалось, что половой акт, осуществляемый в морской воде, довольно скуден по части приятности испытываемых ощущений, и чем-то весьма напоминает трах по пьяне – особенно коварно ускользающим от настырного преследования оргазмом. Да что там скуден – единственная приятность имеет исключительно психологическую подоплёку, и заключается в приятности осознания того, что ты тоже парень не промах, вот, ночью в тёплом море романтически сношаешься. Правда, этим осознанием легче проникнуться, чем надолго, тем более до оргазма-уклониста, его удержать… Мне могут возразить, что – де так получилось у меня потому, что девушка с которой я предавался романтизму глухой ночью на морском берегу, не была мной по-настоящему любима. А я им на это отвечу просто и прямо: я всегда люблю только тех девушек, с которыми в данный конкретный момент занимаюсь любовью, и совершенно равнодушен к тем, с которыми любовью в данный момент не занимаюсь. Поэтическая формула: «Ебу одну, люблю другую» мне совершенно чужда и морально для меня неприемлема…

Итак, в ту ночь, проведя на пляже несколько захватывающих часов, в море я не побывал. Зато изрядно освежился зрелищем чужого счастья. В молодости это не редкость, когда смотришь, как милуются другие и думаешь, что у тебя будет то же самое, но ещё лучше, классом выше. Пора было возвращаться в лагерь. Бог весть, что могли себе вообразить друзья, подруги и воспитатели, не обнаружив меня там, где я должен был быть.

Беспокоился я напрасно. Никто меня не хватился. Даже обидно стало. Я тогда не догадывался, что главное свойство любого из наших отрядов – будь то отряд пионерский, армейский или строительный студенческий – это не замечать потери бойца. Так спокойнее… Эти идиоты даже не удосужились удостовериться, живого ли человека они мажут зубной пастой, или подменяющее его полено с прилаженным в качестве головы, укрытой по темечко одеялом, старым жестяным кувшином, который я обнаружил на хоззадворках нашего лагеря…

Читателя, наверное, интересует, как я со своим позорным облажанием сумел в дальнейшем справиться? А никак. Не пришлось справляться. Оказалось, что Марина восприняла мой сексуальный ляп как месть за сакральную неделю воздержания от поцелуев, на которых настаивали романтические традиции её родного города. Видимо, она сочла мою отместку чрезмерной, и, может быть, даже подлой, поскольку больше со мной никогда никуда не уединялась. Да и здоровалась – если здоровалась – весьма сухо и официально. А что касается ночных свидетелей моего бесчестья, то о них я зря беспокоился: ни меня, ни Марины они толком разглядеть не сумели, и реагировали исключительно на звук. Единственной ощутимой утратой той ночи стал посеянный мною фонарик…

И всё же, несмотря на моё похвальное намерение оставить втуне воспоминания о двух, так сказать, промежуточных школах в двух разных городах, и ограничиться только первой и последней из школ моего детства, отрочества и юности, я не в силах не вспомнить о Людмиле Ивановне, учительнице русского языка, из-за которой у мужской половины нашего 7а класса то и дело во время урока падали на пол различные мелкие предметы: карандаши, ручки, ластики. Самые смышленые роняли содержимое пеналов, каковое долго и тщательно, на ощупь (ибо глаза, ясное дело, были вперены во глубину стройных бедер руссички) собирали. Кроме того, как минимум один из нас нёс на переменах вахту в районе лестницы, карауля момент истины, который наступал всякий раз, как только Людмиле Ивановне требовалось перебраться с одного этажа на другой… Но и этого нам показалось мало, и мы, зная, что проживает наша училка с чадами и домочадцами на первом этаже стандартного панельного дома в трех кварталах от школы, отправились как-то большой компанией взглянуть, что там у неё творится в родных пенатах, не ходит ли она по комнатам в неглиже, не склонна ли к переодеваниям у незанавешенных окон. Первым был подсажен к заветному окошку учительской спальни Лёня Соколов. Лёня, бросив взгляд внутрь, вдруг изменился в лице, соскочил на землю и с криком «увидел! увидел!» припустил со всех ног в неизвестном направлении, преследуемый ватагой юных вуайеристов, вопрошавших на бегу, что именно ему посчастливилось узреть, и едва не отколотивших Лёню, когда он в конце погони признался, что всё, что удалось ему увидеть, – это сиротливо брошенный лифчик на спинке стула… Как вскоре выяснилось, мы недооценили глазастость Лёни. Именно он оказался в нужное время в нужном месте – в безлюдной чаще центрального парка в предвечерних сумерках – где застукал нашего трудовика Витольда Матвеевича и нашу учительницу Людмилу Ивановну за обоюдным адюльтером. Впрочем, застукал – сказано не точно, скорее, засёк. Из кущи кустов. Позже выяснилось, что это был его постоянный наблюдательный пункт, на котором он активно набирался жизненного опыта, подсматривая за уединяющимися парочками. Парочек манила сюда не только глушь, но и затерянная в этой глуши неведомо кем и когда сюда притараненная скамейка: по советским социалистическим меркам – идеальное ложе сусального трёпа с последующим трахом. Возможно, не накостыляй мы ему тогда слегка по шее за ложную тревогу, Лёня ни за что бы о своём НП нам не сообщил. Но он горел желанием реабилитироваться в наших глазах, доказать всем, что он не какое-то там фуфло и слюнтяй, для которого один вид брошенного на спинку стула лифчика есть достаточный повод для эротического ликования. И доказал. Наглядно. На его чудесном НП перебывали все мальчишки из нашего класса. Лично я заявился, когда пришла моя очередь (во избежание провала, мы додумались не залегать в Лёнином НП всей ватагой, но, разбившись на пары, бросили жребий – кому когда заступать на дежурство), с театральным биноклем, которому я обязан незабываемой эротической сценкой, подсмотренной мной во время бурного совокупления нашего трудовика с нашей руссичкой. Совокуплялись они, кстати, почти всё в той же банальной рабоче-крестьянской позе – насколько оной не препятствовала узость скамейки и наличие у неё спинки, по-над которой тряслась ножка Людмилы Ивановны, обутая в модную белую «лодочку». Но незабываемой эта сценка стала не из-за учительской ножки, а из-за комара, намертво вцепившегося в обнажённую ягодицу трудовика. Ягодица ходила, само собой, ходуном, но комар и не думал прерывать из-за такой мелочи свой ужин (или завтрак? кажется, комары ведут ночной образ жизни), и нагло наливался трудовой кровушкой Витольда Матвеевича. Помнится, я подумал тогда, что если сейчас трудовик попросит Людмилу Ивановну шлёпнуть себя по заднице, а именно по правой её половинке, она сочтёт это вопиющим извращением и, скорее всего, прервёт коитус на полуслове (к тому времени все мальчики нашего класса были уже прекрасно осведомлены, что училка наша раскочегаривается долго, а раскочегарившись, разражается матёрными частушками; в данный момент она была ещё явно далека от демонстрации своих познаний в области фольклора, следовательно, к сексуальным экспериментам не готова).

Я был бы несказанно горд сообщить читателю, что предосудительную связь наших учителей мы сумели сохранить в тайне. Но увы, не бывает стада без паршивой овцы. Более того, без таковой уже и стадо (точнее – отара) вроде как бы и не стадо, а так – случайное скопище баранов… В общем, что там рассусоливать, громыхнула по школе сенсация: двое женатиков, имеющих на личном счету по паре малолетних детишек, преступно милуются Бог весть где, а конкретнее – на задворках Центрального парка имени Крупской, на облезлой лавочке в антисанитарных условиях! И не просто милуются, но совокупляются, сношаются, совлекаются, трахаются, харятся, одним словом, любят друг дружку во всех смыслах этого чудесного действа, или, другим словом, партийно-официозным, морально разлагаются прямо на глазах у подглядывающей несовершеннолетней общественности…

Оргвыводы школьного начальства последовали незамедлительно. Месяца через три (а три месяца на раскачку для советских педагогических коллективов – это почти мгновенно): трудовик перевёлся служить мастером-педагогом в профтехучилище, а Людмилу Ивановну понизили в должности до учителя младших классов. Училку нам было жаль, а вот трудовика – нисколько. Очень уж был он лощеным: с голливудскими усиками, сальной улыбкой и напомаженными бриолином волосами. Нами двигала не банальная зависть подрастающих самцов, а здоровое эстетическое недоумение: как могла наша Людмилочка Ивановночка польститься на такого, в смысле – на эдакого? Мы же тогда по малолетству и неопытности знать не ведали, что женщины любят в основном ушами да внутренними ощущениями, а глаза им в этом деле без надобности, отсюда и выбор, вгоняющий иных пристрастных наблюдателей в оторопь искреннего непонимания… Кстати сказать, самые впечатлительные из нашей братии, шокированные выбором училки, перестали не только ронять на её уроках карандаши и ручки на пол, но даже и спешить под лестницу тогда, когда Людмила Ивановна поднималась или спускалась по ней, являя юному, вуайеристически настроенному народу чудо своих умопомрачительных бедёр. Спешу заметить, что ваш покорный слуга, любезный читатель, в рядах этих разочарованцев отсутствовал, ибо прекрасное, если оно действительно прекрасно, истинных ценителей не разочаровывает, но вдохновляет…

Прежде чем перейти к следующему эротическому эпизоду, связанному с преподавательским составом школы, необходимо предварить его аналогичной по содержанию, но не по профессиональной принадлежности некоторых её участников, сценкой.

Дело было так. Девятый класс. Весна в самом разгаре. Солнышко уже не только светит, но и начинает активно пригревать. Девушки переобулись в босоножки и переоделись в легкие платьица. У парней возникли сезонные проблемы с карманами. В те времена разгрузочные жилеты не практиковались даже в армии. О барсетках никто слыхом не слыхивал. Поэтому приходилось обходиться тем, что есть: тремя карманами брюк (два по бокам, один – на попе) и парой кармашков на рубашке (если таковые имелись). Стандартный набор из носового платка, расчёски, пачки сигарет, спичечного коробка, бумажных рубликов и металлических копеек помещался в них с трудом, зачастую вперемешку, и доставлял множество неудобств. Но это так, к слову. Главное в нашей сценке – это босоногие девочки и коротенькие платьица…