Чтение онлайн

Были и не желавшие этого, меж ними же и во главе их - человек, носивший имя Избавителя.

Призывавшие же к тому, чтобы покинуть больных, были большею частью из тех, кто ужасался совершённого им уничтожения "орлов смерти". И они сказали ему:

– Ты отвергаешь наш совет, но не даёшь своего. И от этой беды ты не сможешь защитить Город, ибо не владеешь искусством врачевания. Если не спастись всем, то надо спасаться ещё не застигнутым болезнью, доколе не заразились и они, оставаясь вблизи рабов и бедноты.

И претили ему эти слова, но и в самом деле не находил он путей помощи и спасения и не знал, что ответить людям тем.

Священник же и Мудрец, с которыми говорил он в годину "орлов смерти", умерли и упокоились к тому времени, и не было равных им, чтобы советовать людям.

Девочки же в Городе том обучались отыскивать целебные растения; женщины учили этому дочерей и объясняли свойства трав и способы использования их - чтобы умела потом каждая, родив дитя, излечивать его сама от тех болезней, которые часто или неизбежно приходят в детскую пору.

И встали дочери наречённого Избавителем - и старшие, и самая младшая, которая не была ещё замужем; с ними же вместе - дочери товарищей его, которых позвал он и повёл за собой, чтобы истребить "орлов смерти". И сказали они устами старшей дочери Избавителя:

– Не бывать такому! О могуществе и доблести повествуют сказания Города нашего, но не о малодушном отступничестве; верности учили нас с детства, а не низкому предательству. Никуда не побежим мы спасаться, покинув больных и страждущих, и не уподобимся неразумным тварям, бегущим врассыпную от пожара лесного. Мы дочери воинов и защитников, не позволивших врагу сделать из нас поживу; и мы не оставим на растерзание мору никого, будь то господин или раб, великий или низкорожденный. Мы пойдём в дома заболевших и будем, сколь сумеем, лечить их травами и настоями, и да будет нам в помощь то, чему обучили нас матери. Если же будем поражены той болезнью сами, то примем смерть не постыдную, а доблестную и достойную дочерей отцов наших.

Так молвили они. И ещё немало женщин и девушек примкнуло к ним, услышав эти слова.

Тетрарх же стоял на помосте для великих и знатных, и глаза собравшихся устремились к нему, ибо много значило слово его для Города. И понял он, что не пойдут они просить царского повеления, а ждут слов из его уст.

И посмотрел он на женщин и девушек, меж которыми были и дочери его, любимые им безмерно; и, хотя был сильным мужем, задрожал он всею плотью своей и не удержал слёз отцовских, и они, пав на каменную ступень, смешались с материнскими слезами стоявшей рядом жены его. Но затем совладал он с собой и сказал твёрдо и звучно: "Да будет так!"

И жена его, мать его детей, подняла к нему глаза, которые показались ему в то мгновение двумя чёрными облаками, сотканными из скорби; но в каждом оке-облаке пылал сквозь черноту факел непреложного согласия и понимания.

И склонился он к ней, чтобы тихо сказать ей то, что было на сердце. Ибо подумал: "Зачем не пал я у той скалы, подобно половине товарищей моих, чтобы лежать мне, погребённому с почестями, в земле, а не посылать устами своими юных этих, среди которых и родные дочери мои, на возможную смерть?.." Но осёкся и промолчал, не желая отягощать вдвое муку её, не меньшую, чем его печаль. И затем подумал: "Быть может, сие ноша и расплата моя; взял я однажды в руку свою суд и меру, и воздаётся мне тем, что вовек не будет на земле того, кому смогу отдать их; и вот, мне повелел народ принять решение, и нет рядом со мною того, на чью душу переложил бы я долг сделать это, чтобы из его, а не из моих уст прозвучало сказанное".

Видели же слёзы его люди и рядом, и поодаль. Видели их и дочери его. И младшая подбежала к отцу и матери, и обняла их, и молвила:

– Я не скажу вам глупое, как бубенец над могилой, "не плачьте". Но и плача, знайте: ты, отец, и товарищи твои, защитив и не отдав нас в поживу, навсегда завещали нам стяг свой и стезю свою. Дочери Избавителей не могут поступить иначе".

– 2 -

"Продолжение следует" - прочитал с ощутимой досадой Жозеф Менар, дивизионный комиссар полиции, откладывая в сторону несколько листов отксерокопированного текста. Не вставая из-за стола, дотянулся, кончиками пальцев распахнул настежь уже открытое окно; закурил сигарету, чуть виновато взглянув на сидевшую напротив, не особенно любившую дым женщину с умным и внимательным взглядом и темно-каштановыми волосами, уложенными в каре. Но она не выразила недовольства, а кивнула и чуть подалась вперёд, с искренним нетерпением ожидая его реакции.

– Дочери Избавителей не могут поступить иначе, - повторил комиссар завершающую фразу прочитанного.
– И мне кажется, что его жена тоже захочет пойти с ними... Да, Натали, теперь вам осталось только пояснить - откуда это... Впрочем, я по этим неудобным колонкам догадываюсь, что из газетно-журнальной периодики, но... вы же её, кажется не читаете, и как же всё-таки...
– Он не договорил.

– Не читаю, - быстро и оживлённо ответила Натали Симоне.
– Чтение газет и журналов нынче становится по большей части уделом пенсионеров... Но уж так удачно получилось. Я сидела у моей мамы, а она выписывает окружную газету только ради ЛФ...

– А, ясно, это литературно-философское приложение, - кивнул Менар.

– Да, и очень интересное... можно сказать, элитарное. Ну, я за чаем открыла "листануть" - и, когда увидела это, то полностью забыла про чай и... вобрала на одном дыхании... Мама сама не успела ещё прочесть, я слетала в фотоателье, размножила - для вас, Брюне и Клемена, потому что сами видите, с чем это перекликается...

– Ещё бы не видеть, - отозвался он.

– Так вот, размножила и вернула маме журнал с закладкой на этом сказании. Оно меня ошеломило: тут, понимаете, и этот колорит древности, и язык выдержан на редкость, и эта тема, эта самая, на которую мы недавно...

– И ещё... понимаете, Натали, мы, конечно, не знаем, что там будет дальше, но ведь тут уже очень масштабно и чеканно развёрнута идея того, что перейдена некая нравственная грань... и он, герой, это понимает, и нет ему веселья; а дальше - смотрите, что выходит: приверженцы, так сказать, гуманизма - ужаснувшиеся деяния, - оказываются более склонными к предательству, чем дочери этого Тетрарха, его дети, страшной ценой, ценой истребления "семени целого рода", как говорит он сам, не отданные в поживу... Соглашайся с этим или спорь, но мысль-то очень мощная...

– И ещё момент, который мы обсуждали, - подхватила женщина.
– Герой уничтожил "целое племя", но был бы "презрен и жалок в глазах своих", если бы не совершил этого... Ибо - предал бы. Ибо... я начинаю уже изъясняться слогом этого сказания... влияет эта монументальная архаика...

– А кто автор?
– спросил Менар.
– Кто-то из известных писателей?

– Да в том-то и дело, что нет. Имя автора я отметила для себя отдельно и вам подаю его сейчас "на десерт" - что скажете?
– Натали протянула комиссару отдельно сфотографированную "шапочную" часть той страницы, где начиналось "Сказание об Избавителе".

– Вот это да, - сказал Жозеф Менар и звучно, даром что одними губами, присвистнул.
– Мишель Рамбо! Надо же - Мишель Рамбо!..

– Да, - почти торжественно проговорила Симоне.
– Знаете, я чуть по-детски радуюсь, что достигла ожидаемого эффекта. Вы сразу вспомнили, правда? Этого человека упоминал Винсен. Он встретил этого Рамбо в кафе, в тот самый день... и между ними произошёл некий разговор именно о ТОМ САМОМ - ведь Рамбо успел побывать на месте происшествия.

– И ещё деталь, - добавил Менар.
– Я рассказывал вам о ней - всем троим. Во время разговора со мной в кафе три недели назад Винсен процитировал звучный древнеиудейский призыв... ну, это, пожалуй, наполовину даже как бы заповедь... убить того, кто желает отнять твою жизнь...