Чтение онлайн

Они помолчали полминуты. Потом Натали всё так же медленно и как бы размышляя вслух произнесла:

– Вы назвали это наше знание тяготящим и обременяющим. Вам всё ещё не даёт покоя та дилемма, которую мы обсуждали в машине... дилемма между человеческим и профессиональным? Ведь именно это побуждает вас желать встречи с человеком, которому вы позвонили?

Комиссар, глубоко и "вкусно" затянувшись, сцепил руки и сделал ими резкое, рубяще-удалое движение вниз - так разбивают рукопожатие при заключении пари, вспомнилось ей...

– Знаете, я очень рад, что вы об этом заговорили... Тут целый узел...
– "Гордиев узел", подумала Натали... вот почему это "разрубающее" движение...
– Тут целый узел, и, я полагаю, любой лектор по теории юриспруденции облизнулся бы с аппетитом, узнай он об этом случае. Понимаете, в этом нашем нежелании возбуждать дело против Винсена человеческое и профессиональное сомкнулись и слились. Помните, Клемен ещё тогда, за рулём, сказал - именно закрыв дело, мы сами не только оградим от опасности эту семью, но к тому же избежим глупого положения. Именно так. Потом, на досуге, я отшлифовал эту мысль. Мы поступили правильно и в профессиональном плане тоже. Ведь профессионализм, Натали, предполагает не только умение "поймать и изобличить". Нет, истинный профессионализм заключается и в том, чтобы не клюнуть на наживку, не кинуться, радостно тявкая, даже на существенно изобличающую модель содеянного, а суметь в иных случаях остановиться... И, разумеется, уяснить себе шкалу приоритетов. Мы поступили совершенно правильно, поскольку чётко осознали, что, возбудив процесс, - во-первых, стали бы, возможно, виновниками трагедии, ибо подставили бы под удар, под месть в том числе детей - а что может быть страшнее?.. Во-вторых же - юридически эта модель равна абсолютному нулю, и результатом такого процесса была бы для нас - помимо той бесконечно страшной вины, - ещё и дискредитация. Не просто чьё-то недовольство - дескать, не сумели найти преступника, - а дискредитация крутая и вопиющая!..

Комиссар погасил сигарету, прикурил вслед за ней, без перерыва, ещё одну - и продолжал:

– И весь ход этого дела убеждает меня, Натали, - все наши действия были правильны и высокопрофессиональны. Вы знаете, скольких бандитов удалось засечь. А то, что мы позаботились о стирании телефонных контактов Клодин Дюпон - именно её, не остальных, - дало, помимо прочего, замечательный побочный результат. Розыск со стороны криминальных структур благодаря этому - они, видимо, всё-таки взломали телефонные распечатки, - окончательно "заземлился" на неких - предполагаемых ими, - её, Дюпон, личных делах... Правда, там и поначалу думали - я знаю из своих источников информации, - что ей удалось выйти на кого-то из своих обидчиков и что она планировала какую-то акцию, но тот сумел опередить её... Они, конечно, не понимали и не поймут, откуда взялся самодельный снаряд и каким образом тот, кто был якобы у неё на прицеле, узнал, где она будет находиться; это они распутать не смогут, но все они думали - а ликвидация её распечаток убедила их практически полностью, - что причина произошедшего связана с её личными счётами... А если так, то другие кланы в содеянном не подозреваются; и нет оснований для побоища между группировками...

– Но разве кто-то в этих структурах знал о записях Дюпон... и о том, что с ней тогда, в интернате, сделали?
– спросила Натали.
– Это ведь был, кажется, её секретный дневник...

– Некоторые знали, что она собирается кому-то мстить. И все знали, насколько скрытной она умела быть, когда что-то замышляла. Поэтому стали мыслить в том самом направлении... Историю же её - пусть не в подробностях, но, скажем так, контурно, по сути, - знал один человек. Это тот самый "Сакс", её любовник и покровитель, что сейчас в заключении. У меня с ним... надо же, я вам ещё не успел рассказать... состоялся ещё недели две назад разговор. Он, видимо, был действительно привязан к ней. Со мной он держался, конечно, очень ожесточённо, но говорить не отказался... И подтвердил: да, наверное, тут замешаны ТЕ... И добавил: найдите их и убейте, в этом я "даже вас" и "даже из-за решётки" морально поддержу. Я не отреагировал на это, не желая его разочаровывать, поскольку на самом деле, Натали, никто и никогда этих подонков не найдёт: нет ни данных, которые могли бы дать ориентировку, ни формально-юридических оснований начинать поиски.

– А почему он "Сакс"?
– спросила Симоне.
– Потомок выходцев из Англии... или из немецкой Саксонии?

– Нет, это не с происхождением связано. Мне самому только недавно мимоходом рассказали. "Сакс" - сокращение от "Саксофона". Он курил трубку и имел привычку постукивать по ней пальцами - получалось похоже на игру флейтиста... И вот, встретившись тогда с ним, я сказал: вы наверняка даже из заключения можете по своим "каналам" передать тем, кто доискивается до причин взрыва, - это, по всей видимости, личные обидчики и враги Клодин; сделайте же это, чтобы не разгорелась криминальная война между кланами... А он в ответ мрачно усмехнулся и сказал - это уже сделано...

Затем комиссар потянулся к лежащему на краю большого стола нейлоновому пакету и вытащил из него листок, на котором виднелась пара десятков строчек, написанных от руки.

– А вот конспективная памятка - я не хотел, чтобы это болталось на компьютере, - памятка о встрече тоже двухнедельной давности с L...e, директором оперативных служб... Я никому пока о ней не рассказывал, даже вам троим... но уж коли у нас сейчас такой разговор... Так вот, я дал отчёт о проделанной работе, и - словно на исповеди, скажу вам, - взял на свою если не профессиональную, то, скажем так, должностную совесть грех. Понимаете, Натали, я полностью, тотально умолчал о Винсене. В преддверии этого отчёта я продумал было вариант упомянуть это дело вскользь - имеется, мол, человек, которому грозила опасность, но улик против него абсолютно никаких нет, и мы не стали даже вносить его данные в компьютер - чтобы не засвечивать перед потенциальными взломщиками сетей... Я взвешивал такую возможность, и даже неоднократно проговаривал сам себе, как буду обрисовывать ему "лёгким касанием" контуры этой истории, а затем изящно сворачивать рассказ о ней, выводить её "из-под прожектора", перейдя тут же к записям Дюпон, к её трагедии... это должно было бы отвлечь... Да, я всё хорошо продумал, но потом... потом, вопреки этому плану, каюсь, поступил иначе. Я опасался: L...e всё же остановит меня и захочет подробного рассказа о семье, подвергшейся смертельной угрозе; захочет, возможно, из любопытства - он вообще тактичен и сдержан, но и ему ведь ничто человеческое не чуждо, как говорит этот Мишель Рамбо... Я понимаю, что и раскрыв ему все детали сумел бы легко убедить его: процесс возбуждать не следует. Но я не хотел, чтобы кто-то ещё - пусть даже вышестоящий, - узнал эти имена, эту историю. Мало ли что...

Комиссар прервал свой длинный монолог, чтобы зажечь ещё сигарету.

– Я понимаю вас, - сказала Натали. Мы - четверо, - никогда никому не проговоримся... Мы - это ваши слова, - эмоционально затянуты... причастны... Для нас проговориться означало бы - предать. А кто-то ещё - даже директор, - он не видел Винсена и Луизу, не разговаривал с ними. Для него это просто - исключительно интригующий случай, о котором можно где-то к слову... Да, я вас всей душой понимаю. Я поступила бы так же.

– Спасибо, Натали, - очень тепло сказал Жозеф Менар.
– Знаете, для меня это сейчас вроде исповеди... Грехом я называю это умолчание потому, что L...e доверяет мне полностью, он меня никогда, разумеется, не заподозрит в утаивании чего-либо... То есть тут как будто некий "обман доверия"; собственно, конечно, не "обман" в точном понимании, поскольку это не направлено против него лично... но это примерно то же самое, как для школьника на контрольной - пользоваться шпаргалкой, когда учительница сказала, что не будет следить, что полагается на его честность... Он ведь тоже её лично совершенно не задевает, а всё-таки...

– Винсен, - задумчиво сказала Натали, - должен был выбирать между тем преступлением, которое он совершил, и - предательством. Помните, я это в машине сказала?.. Ну, а мы... а ваш выбор - и в вашем лице наш общий, - между этим "должностным грехом" и... получается, что тоже чем-то очень похожим на предательство. Бывают ситуации, когда остаться невиновным до слепящей белизны просто нельзя. Да и сказание это - о страшном выборе... Вы поступили, я считаю, правильно.

– Да, пожалуй, - проговорил комиссар, как бы "осаживая себя" и одновременно что-то подытоживая. Женщине показалось, что он чуть недоволен собой - может быть, отчасти жалеет, что проявил "слабость", настолько откровенничая с ней - при всей доверительности всё-таки подчинённой, - о собственном, не совсем безупречном в служебно-субординационном плане, поведении. Но если и была сейчас в его тоне недовольная нотка, то обращал он это неодобрение явно лишь к самому себе.
– Ладно, Натали, до завтра тогда.

– 3 -

Назавтра в четыре тридцать вечера они встретились с журналистом в том самом кафе "Аквариум". Они приехали практически одновременно с ним, точно к назначенному сроку, и довольно легко взаимно "опознались". Мишель Рамбо, невысокий, но очень крепкий и подтянутый мужчина лет сорока с небольшим, с чёрными усиками, стоял и курил в нескольких метрах от кафе и приветственно поднял руку. Выражение его лица было дружелюбным и любознательным, чувствовалось, что ему интересна предстоящая встреча. "В этом человеке много оптимизма и жизнелюбия, - подумала Натали Симоне.
– Вообще чуть странно. У автора такого сказания можно было бы предположить несколько более самоуглублённый, с трагическим оттенком, что ли, взгляд; а он явно умеет жить и радоваться, несмотря на все эти свои образы и идеи..."

– Два-один, - иронически констатировала она.
– Предвосхищая споры, обрекаю сама себя; но мне не привыкать. Сядем в курящую зону, там вам будет мыслиться продуктивнее, а мне не так уж сильно мешает.

Мужчины поблагодарили. Все втроём уселись за столик с пепельницей, сразу сделали заказы: комиссар и журналист взяли турецкий кофе, Натали - "Irish Cream" со взбитыми сливками.

– Знаете, - сказал Жозеф Менар.
– я всё-таки перед этой встречей с вами почитал ваши эссе в нескольких номерах литературно-философского журнала, в котором вы публикуетесь. Успел почитать - и у меня сложилось впечатление о вас, о вашей личности.

– И что же за впечатление?
– спросил Мишель Рамбо.

– Понимаете, при всём фабульно-житейском разнообразии того, что вы описываете и о чём рассуждаете, у вас улавливается устойчивая эмоционально-мировоззренческая ось. Вы нанизываете на неё ваши наблюдения, как грибы на прутик.
– "Грибы - подумала Натали, - интересно, не всплыла ли у него сейчас неосознанно ассоциация с историей Винсена?..
– И эта "ось", - продолжал комиссар, - подобно стволу дерева из земли, вырастает, наверное, из некоего личного переживания.