Чтение онлайн

– Гарри, родной мой!
– и он действительно пытается меня обнять, но тут меня спасает бдительная Гермиона.

– Хагрид, осторожно, Гарри же еще не совсем здоров, ты его раздавишь!

И он отпускает меня, но тут же тащит посмотреть на новый загон для единорогов, которых пока что пристроил в лесу, торопится рассказать, как он переживал за меня и как он рад и… А потом все же говорит:

– Ты, Гарри, не обижайся, я знаю, что директор для тебя сделал, что он, конечно, герой, ну, ну ведь ирод же, право слово! Так запалил тут все, даже собаку не пожалел!

– Хагрид, но ведь Клык целехонек!
– я еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться, боясь его обидеть.

– Целехонек, - соглашается Хагрид.
– Тебя-то он не обижает?

– Да ты что! Пыль сдувает!

Хагрид облегченно вздыхает. Ему, наверное, кажется, что мое пребывание в директорских апартаментах вполне сопоставимо с застенками Темного Лорда.

– Гарри, время, - напоминает мне Гермиона.
– Тебе пора, а то…

Я спешу уверить их, что ничего мне не будет, но все же понимаю, что надо торопиться. Так что сжимаю в кулаке амулет и четко произношу: «Покои директора Хогвартса».

А ближе к вечеру, когда стихает шум на улице и кутерьма в замке, Северус вновь зовет меня с собой на озеро. Мы отправляемся на то же место, где были вчера, я даже пытаюсь кидать круглую гальку в воду, чтоб получились «блинчики», но у меня ничего не выходит. Я оборачиваюсь - он сидит и наблюдает за мной, в пальцах еще незажженная сигарета. И я неожиданно прошу:

– А можно я искупаюсь?

И он, как ни странно, разрешает. Вода, нагревшаяся за эти жаркие дни, кажется мне невероятно теплой, ласковой. Я чуть прикрываю глаза и иду, а затем уже плыву по солнечной дорожке вперед, но совсем недалеко, потому что с непривычки у меня мгновенно устают руки. Так что возвращаюсь ближе к берегу и пару минут бездумно лежу на спине, глядя в вечернее небо. Жизнь кажется мне беспроблемной и удивительной, все, можно просто жить, плавно перетекая изо дня в день, глядя на закат, наблюдать за дождем за окном, зная, что это просто дождь, просто закат, просто еще один день, за которым обязательно наступит еще один, и еще, и еще…

Я выбираюсь на берег, продолжая все так же глупо улыбаться себе, заходящему солнцу и всему миру. А Северус накладывает на меня сушащее заклинание, и я впервые замечаю, как он отводит взгляд. И я внезапно понимаю, о чем он думал, наблюдая, как я вылезаю из воды, смешно прыгаю на одной ноге, пытаясь вытряхнуть попавшую в ухо воду, стою тут, улыбаясь, в лучах заходящего солнца. И у меня внезапно перехватывает дыхание. И становится очень неловко. А я же говорил ему, что не боюсь…Но я и вправду не боюсь!

– Пора домой, - бросает он мне, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

Он все понял, он понял, что я заметил его взгляд, думаю я. Но мы уже возвращается в Хогвартс.

* * *

Мы укладываемся спать и отчего-то молчим, и я вновь ощущаю некую неловкость, разрастающуюся между нами. Отчуждение. Я чувствую это как невозможность повернуться к нему сейчас лицом, зарыться в его футболку, вдыхать его запах. И он не обнимает меня, как обычно, просто спрашивает, все ли со мной в порядке (да, конечно), не устал ли я (а я немного устал, потому что мои первые выходы на улицу вносят в мою жизнь такую радостную суматоху, что я долго потом еще не могу отдышаться). И все, «спи», говорит он и замолкает. Я лежу, затаив дыхание, еще не совсем стемнело, и я просто наблюдаю, как за нашими окнами окончательно меркнет этот июньский день. Что это? Как мне понять и преодолеть то невысказанное, что день ото дня все больше встает между нами, загораживая свет, отделяя нас друг от друга? О чем он думает? О том, что сказал мне два дня назад? О том, что я еще совсем мальчишка, а ему тридцать восемь, о том, что он не имеет на меня никакого права, хотя готов эти права предъявить, о том, что ему страшно даже подумать о том, чтобы вновь стать причиной моей боли? Но, если я захотел остаться с ним, зная о его желаниях, зная, что он хочет меня, несмотря на то, что ему тридцать восемь, а мне семнадцать, что он директор Хога, где мне еще год учиться, о том, что его чуждая нашему миру магия просто может подчинить меня себе… Это же чего-нибудь стоит? Как мне быть? Я хочу быть с ним рядом, касаться его, чувствовать, как его руки обнимают меня, когда я засыпаю. Хочу, чтоб он вновь целовал меня, как тогда, когда он еще не отличал сон от яви, когда мог бы просто взять меня, поддавшись неконтролируемому желанию. Но я понимаю, что не могу сделать и шагу ему навстречу. И даже не столько потому, что боюсь того, что тогда уже произойдет неизбежно, скорее, я просто не представляю себе, как мне сделать первый шаг. Я знаю, я уверен, что буду терпеть все, чего бы ему ни захотелось, но вот надо ли ему, чтоб я просто терпел? Ему этого совсем не надо, он будет еще долго винить себя в том, что произошло в Греймор-хилл, и даст этому встать между нами и разделить окончательно.

Я не могу спать, когда он не обнимает меня. Когда я касаюсь его, мне кажется, между нашими телами не существует границ, что он - это я, что его длинные тонкие пальцы - продолжение моих, еще не совсем взрослых, но далеко не таких изящных, как у него. Мерлин, а что чувствует он? Что он насильник и изверг? Как мне быть? Я не могу спать, осторожно, чтобы не помешать ему, поджимаю колени к животу, сворачиваюсь калачиком. Поза эмбриона. Опять ребенок, ищущий, и не находящий защиты, тепла, близости? Я тянусь к нему, потому что он взрослый и может дать мне все то, чего я хочу, но так и не могу получить? Нет, просто потому, что он это он… Потому что я не могу жить, когда он рядом и не касается меня. Не могу спать, дышать без него. Я же сказал ему все это, но как это понимает он? Думает, что воспользуется моей беззащитностью и поисками тепла? Наверное, я не знаю. Я судорожно вздыхаю, я не могу даже закрыть глаза, какое уж тут заснуть.

В спальне странная, напряженная тишина, дрожащая, как струна, зыбкая. Он тоже не спит?

– Гарри, - он почти шепчет, голос хриплый, какой бывает у него, когда он много курит или очень нервничает, - Гарри, ты не спишь?

Мы, наверное, лежим так уже давно, каждый на своей половине кровати, и делаем вид, что спим, уже точно больше часа.

– Нет, - тихо отвечаю я.

Он вздыхает.

– Тогда иди ко мне.
– В его голосе грусть, невеселая усмешка и желание, которому он, похоже, собирается сдаться.
– Не бойся.

Я осторожно пододвигаюсь к нему, мне и очень этого хочется, ну и жутковато, конечно, немного. Если он говорит, чтоб я не боялся, я, пожалуй, попробую. Я же хочу быть с ним? Я же не невинное дитя, в конце-концов. Он кладет руку мне на грудь, так, как мне хотелось все это время, пока я лежал тут рядом с ним и думал о том, как мне быть дальше. Я не должен сейчас оттолкнуть его, чего бы ему ни захотелось. Я решаю, что заплачу любую цену за возможность быть с ним. Мне ли опасаться за свою невинность? Я ж ее, блин, оплакал еще тогда, перед самым первым ритуалом, по крайней мере, так я сказал ему тогда. Не буду бояться, не буду, уговариваю я себя, и все же замираю, когда его рука оказывается у меня под футболкой, прикасается к моей коже.

– Не бойся, - опять говорит он, - я тебя просто поглажу. Можно?

Ну, да, так и вертится у меня на языке, насиловать меня было можно, а вот погладить нельзя? Но я сдерживаюсь, потому что сейчас одно неверное слово - и все рассыплется, и я могу катиться спать в гостевую спальню, а завтра в только что отремонтированную гостиную Гриффиндора, где умру от одиночества и того, что не смогу сомкнуть глаз без него. Я знаю, что это не просто так, я не преувеличиваю, я действительно умру. И поэтому я говорю ему:

– Тебе все можно.

Он смеется, придвигается ко мне и шепчет близко-близко «зато тебе ничего нельзя», так, что мне щекотно от его дыхания. И от его шепота и губ, что легко касаются сейчас моего уха, по всему телу бегут мурашки. И это немного жутковато и невероятно здорово - ощущать эту дрожь и предвкушение, которые будто собираются между лопатками, сбегают вниз по позвоночнику, спускаются ниже, до самых пяток. Наверное, я глупый, говорю я себе, он же тысячи раз касался меня, проводил руками по груди, слушая мое сердце, обнимал меня, шептал мне в макушку всякие ласковые слова, даже тогда, когда я падал в пропасть. Но сейчас все совсем иначе, его прикосновения несут не тепло, а жар, в них жажда, его руки двигаются то очень медленно, замирая, то быстро, рвано, как будто он хочет вобрать меня всего, растопив своими горячими ладонями. И я, ощущая это, начинаю дышать как-то судорожно, откидываю голову ему на плечо, прижимаюсь к нему, мне плевать, что будет дальше. Если просто от его прикосновений я готов потерять голову, зачем думать обо всем остальном? А он опять тихо смеется, видя мою реакцию, теперь уже я понимаю, что он очень боялся, а теперь вот расслабляется. Доволен. И переворачивает меня на спину, медленно стягивает мою футболку, целуя каждый открывающийся участок кожи, поднимаясь от живота к ключицам, а потом наклоняется к моим губам и опять спрашивает:

– Можно?

Я пытаюсь улыбнуться.

– Я же трофей, который ты честно взял на поле боя, почему ты спрашиваешь?

– А что делают с трофеями?
– его голос такой вкрадчивый сейчас, мне немного страшно, и в то же время хочется, чтоб все продолжалось.

– Наверное, они достаются на милость победителей?

– Победителей, говоришь?

И вот теперь он целует меня, совсем не как тогда, две ночи назад, а очень осторожно. Губы у него мягкие, он касается ими моих очень нежно, и я чувствую, как и мои становятся мягкими и податливыми от этих прикосновений. Рука его на моей груди, совсем не невинные касания - его пальцы будто рассеянно обводят мои соски, чуть сжимая их, поглаживая, спускаются к животу, вновь скользят вверх. И он рисует языком контур моих губ, я подаюсь еще ближе к нему, не отпускаю, не пугаюсь, когда ощущаю, что этот поначалу столь легкий поцелуй становится глубже, его язык касается моих десен, неба. Только прижимаюсь к нему еще ближе, пытаясь обнять.