Чтение онлайн

– -- Не просто напрасны, --- пробормотал старик, --- вся моя жизнь в мгновение перевернулась вверх дном, она была и будто её не было, словно не я её прожил, а совершенно чужой мне человек, и всё что считалось моим превратилось в ничьё. А я сам стал ничто.

– -- Что такого ужасного сотворил Харгрив Эсхит, --- спросил Этьен, --- что это вынудило вас отречься от всего?

– -- Вы заявили, что вы не рыцарь, --- сказал Рауль, --- но сам рыцарь не вправе отказываться от рыцарского достоинства, он может быть только лишён его, но это крайне сложно и почти никогда такого не происходило, ведь рыцари не совершают неблагородных поступков и не нарушают рыцарских законов, за которые они обязаны отвечать как преступники. Кто захочет терять своё особое положение?

– -- Хорошо, я всё расскажу, --- сказал Клайн Улофс, --- только не задавайте больше ненужных вопросов, ибо всё станет, надеюсь, ясным и понятным, когда закончу...

Он немного помолчал, словно странник, перед которым лежит долгая дорогая, и начал свой рассказ:

– -- Я и старый барон Эсхит --- дед Харгрива --- были одногодками и друзьями с ранней молодости. Мы с ним в один день юными, безбородыми ещё оруженосцами впервые в жизни участвовали в настоящей кровопролитной битве и после неё нас вместе, в едином обряде посвятили в рыцари. И потом пошла рыцарская жизнь: походы, битвы, турниры, всюду я отметился как лучший из лучших, моё имя гремело, ну вы, наверное, сами знаете... Так и пролетело без малого 30 лет, а когда мне исполнилось 50, я, по повелению своего короля, стал обучать молодёжь воинскому искусству. Ко мне приводили мальчиков лет 13-14, и я раскрывал им тайны владения боевым оружием и заставлял постигать священные законы рыцарства. И самым первым моим подопечным оказался сын моего друга барона Эсхита семнадцатилетний Джоил, будущий отец Харгрива. Очень способный был молодой человек, правда, всего год я занимался с ним и он многому уже научился у своего отца, но отношения у нас с Джоилом установились почти как у отца с сыном, он стал мне очень дорог. Тем более, что своих детей я так и не завёл...

А Джоил, покинув меня, прежде чем стать рыцарем, успел стать отцом, рано женившись на молоденькой дочери герцога Цукига. Он вообще всё успел: побыл оруженосцем, здорово отличился в крупнейшей битве, прошёл посвящение в рыцари раньше отведённого срока для молодых за героические подвиги в бою, начал в 29 лет командовать целой армией. Он считался не просто первым среди равных --- равных ему вообще не было. А когда подрос его маленький сын --- хотя трудно сказать маленький об одиннадцатилетнем мальчике, который выглядел на голову выше всех своих сверстников и по росту, и по силе и больше походил на пятнадцатилетнего подростка --- он привёз его ко мне в обучение. Йорди --- так звал его отец, также и я обращался к нему --- оказался самым понятливым из моих учеников. Мальчишка всё схватывал с полунамёка, стоило лишь один единственный раз показать какой-нибудь приём, как он мгновенно улавливал его суть, видел и понимал главное, ему оставалось только упорно и с прилежанием (а последнего у него было не отнять) повторять заданное, чтобы достичь идеального и совершенного исполнения упражнения. И, таким образом, ровно через три года беспрерывных занятий, а Йорди оказался ненасытным и жадным до всего, что позволяло ему овладевать рыцарским умением, стал первым, самым лучшим, самым мощным и ни кем не превзойдённым. В сноровке и ловкости распоряжаться с мечом он уже в 14 лет не имел себе соперников не только среди своих ровесников, но тех, кто был старше его 2-3 и даже 4 года, ну может быть лишь некоторые, наиболее старшие могли держаться против него минут 10-15, но всё равно юный Эсхит неизменно выходил победителем. А в стычке на копьях, благодаря его фантастическому напору, вообще представлялось бесполезным становиться против него, и со временем буквально все начали отказываться биться с ним, ведь зачем биться, если исход заранее очевиден. В стрельбе из лука и арбалета, правда, попадалась пара умельцев, что стреляя удивительно метко, могли поразить все мишени до одной, и только они пытались оставаться на равным с Харгривом хотя бы в этом, но и тут он умудрялся обходить всех: работая чётко и не делая ошибок, он хладнокровно, без дрожи в пальцах мог выпустить 300 стрел подряд, попадая точно цель, тратя на всё гораздо меньше времени, нежели другие.

Семь лет обучения пролетели как один день, если бы не неожиданные смерти от чумного поветрия Джоила Эсхита и матери Йорди, и последовавшая за ними примерно через год гибель старого барона Эсхита от рук разбойников, и мне, таким образом, не пришлось бы стать опекуном Харгрива, юного барона Эсхита, то можно было бы говорить, что мы пережили самые счастливые годы нашей жизни. Моему подопечному вот-вот должно было исполниться 18 лет, возраст, когда ученик обязан оставить своего наставника и выйти в свет как новоявленный соискатель рыцарского звания. Йорди, как и все, кому подошёл срок, готовился к своему первому турниру, где молодые и неискушённые в настоящих поединках воины, в присутствии короля и всего его двора могли бы продемонстрировать всё, чему успели научиться. Каждый, понятно, жаждет прославиться, желает, чтобы произошло это как можно раньше, и чтобы именно он вышел победителем во всех схватках --- но никто не знает своей участи, все уверены в себе, а надеются в основном на удачу, на везение, на благоприятно сложившееся обстоятельства. Лишь Йорди не думал о каких-то случайностях и капризах фортуны, он так был уверен в своих возможностях, настолько считал (и по праву) себя сильнее всех, что даже и не упоминал предстоящий турнир в разговорах, воспринимая его как обычный повод поупражняться в искусстве рыцарского боя. И то, что он истинный будущий победитель турнира, не сомневался никто, и ему не завидовали, его первенство все воспринимали как данность, и хоть он выигрывал все учебные поединки, на него не обижались, потому что он виделся всем не обычным человеком, а неким непреодолимым явлением, ведь невозможно бороться с ветром, дождём, морозом и зноем, так и Харгрив виделся всем остальным чем-то подобным. Да и характер у него был лёгкий, весёлый, он любил беззлобные шутки, любил в кругу сверстников находиться в центре внимания, и все казались счастливыми от того, что он с ними.

И вот когда оставались последние три месяца до турнира, в замок Улофс прибыл с письмом из неблизкой северной страны от моего старого боевого товарища эрла Дроба Сорза один юноша, звали его Тровард. В письме оказалась просьба, чтобы Троварда --- он приходился племянником Дробу --- я принял бы под своё покровительство и представил бы его на предстоящем турнире в качестве своего питомца. Вообще, его настоящим наставником был, конечно, сам эрл Сорз, премудростям воинского дела Троварда он обучил отлично, но юноше недоставало знаний рыцарских правил поведения, мне необходимо было дать ему хотя бы главные основы этих правил. Правда, он очень плохо изъяснялся на нашем языке, общаться так, как мы привыкли, он не умел, и поэтому приходилось довольно долго и терпеливо, иногда чуть ли на пальцах объяснять ему самые очевидные вещи. Но он оказался очень усидчивым и послушным подопечным, с благожелательным, даже с несколько, как это ни странно звучит по отношению к воину, кротким нравом. Его безоговорочное доверие к учителю, его чистое, немного наивное восприятие казались сродни куску белой мягкой глины, из которой я мог вылепить своё самое совершенное творение. Он так серьёзно относился к самому понятию рыцарства, что считал его непоколебимо священным предметом, заслуживающего безусловного поклонения и беззаветного служения, из диковатого, застенчивого юноши вырастал истинный рыцарь духа. И не только: как воин, обладающий всеми приёмами ратного действа, он оставался далеко не последним, точнее, он вышел в определённых видах боя на ведущее место, превзойдя даже Эсхита. Тровард не отличался уж какой-то могучей сверхсилой, совершенно не дающей никаких шансов сопернику, как Йорди, пригибавшего в свои небольшие ещё года трёхлетнего быка, взявши того за рога, к земле, но юный северянин оказался необычайно ловок и увёртлив. Он так стремительно орудовал мечом, так быстро водил им во все стороны, что чудилось, будто в его руке зажат не клинок, а струя ледяной родниковой воды, укрощённой его волей. Его удары не отличались какой-то особой сокрушительностью, но за одно неуловимое взглядом мгновение он ухитрялся кольнуть противника 3-4 раза, что вполне достаточно для победы: в настоящем бою раненый враг быстро обессиливает, истекая кровью от многочисленных ран. Харгрив Эсхит, таким образом, отошёл на второе место в мастерстве обращения с мечом, да и с боевым топором тоже...

И ещё Тровард восхищал всех необъяснимо острым зрением: стоило в небе появиться едва заметной точке, как он тут же называл, что за птица летит и, взяв в руки лук и почти не целясь, пускал вверх смертельную стрелу и никогда не промахивался, и порода убитой птицы всегда совпадала с тем, что он говорил. И так, кроме него, не умел никто, и всеми прочими это воспринималось уже не как банальное, пусть и самое высокое воинское искусство, а как мистически-гениальный дар, все считали Троварда как отмеченного высшими силами, словно в него воплотился некий легендарный герой древности, и ему дано не просто свершить великие подвиги, но изменить мир. Так что состязания на меткость обернулись теперь бессмысленным занятием, ведь можно хоть тысячу раз попасть в мишень, спокойно стоящую на земле, но попробуй только один единственный раз пронзить стрелой то, чего, в общем-то, не видно, да ещё оно куда-то летит, не оставаясь на месте.

Словом, скоро скромный и неразговорчивый, из-за трудностей с чужим для него языком северянин среди моих учеников --- и наивных младших, и высокомерных старших --- превратился в кумира или живого идола, явившегося к ним с тем, чтобы они осознали, насколько они несовершенны и убоги в своих стремлениях быть первыми и лучшими, ибо таких как они, толпа, а избранных, как Тровард --- единицы. При сём он ничего не делал сверх того, что положено было делать ученику старого учителя, он всего лишь был тем, кто он есть.

Один лишь Йорди, казалось, относился к Троварду как к обычному товарищу, тем паче, что в очень сложном и тяжёлом ремесле конной стычки на копьях ему по-прежнему не находилось равного, ведь Харгрив Эсхит по мощи и непробиваемости походил на свежепостроенную, сложенную из цельных обтёсанных кусков гранита, толщиной в десять локтей крепостную стену, а идти на такую, значит быть самоубийцей. Он придумал новую забаву для себя --- ему стало скучно биться со слабыми по его понятиям соперниками, и поэтому брал сразу два копья --- в каждую руку по одному --- и вызывал на бой пару противников, они скакали ему навстречу по обе стороны от него с копьями наперевес, защищённые щитами и, когда сходились, одновременно били его в закрытые только доспехами места на теле --- ведь не мог же он держать ещё и щит --- а Йорди, в тоже время, в ответ ударял по ним. И никогда молодой барон не выпадал со своего места, всегда оставался на коне, а его товарищи по забаве, выбитые тупыми наконечниками копий из сёдел, валились на песок, как деревянные чурочки в детской игре. Вы бы видели, каким он казался счастливым в тот миг, как беспечно и искренне смеялся.

И вот настал тот день, когда я со своими двенадцатью учениками отправился в дорогу: нас ждал большой и невероятно многолюдный, открытый для всех --- и опытных, и начинающих --- турнир, проводившийся королём Луигором V в окрестностях столицы своего королевства раз в три года на широкой, как поле боя, поляне. Количество участников на том турнире могло быть беспредельно. В самом разгаре стояло лето, ночи были короткими, а дни длились долго, солнце заходило лишь на несколько часов, поэтому поединки --- любые: одиночные или целыми отрядами рыцарей --- проводились в бесконечном множестве. А стремящихся проявить себя, жаждущих ощутить на себе, если не сияние славы, то хотя бы её отблеск всегда хватало. Мы --- мои подопечные и два моих помощника --- двинулись по широкому, хорошо наезженному тракту в объезд высоких скалистых гор, через которые невозможно было проехать на лошадях, --- их преодолевали только пешком по крутым и узким тропам. Тровард, узнав, что через горный перевал существует проход, пусть и более трудный и опасный, сразу вознамерился пройти по нему, юноша, в отличие ото всех остальных, вырос в горах, горы для него были естественной и родной стихией, где он чувствовал себя, как он жестами и словами объяснил, неожиданно разговорившись, точно орёл, свободно парящий в небе. Я, конечно, запретил, и, наверное, всё тут же и забылось бы, словно пустая болтовня, сказанная между прочим, но его неожиданно поддержал Эсхит, ему сразу же понравилась идея испытать себя в новом, неизвестном ему деле --- он никогда не ходил по горам. Причём северянин предложил ехать верхом --- его конь, приспособленный к крутым и каменистым тропам, не боялся идти по краю пропасти, как утверждал Тровард, он говорил, сколько бы ни казался тяжелым путь через горы, там, где пройдёт человек на двух ногах, там пройдёт и конь на четырёх. Услышав это, Эсхит, ещё сильнее распалился желанием ехать именно через перевал, он заявил, что если конь, бессловесная и неразумная тварь может там пройти, то он как человек просто обязан идти там. И почти все из присутствующих согласились с ним, всем захотелось ринуться напрямик через горы вслед за Эсхитом, и лишь один из учеников (может он оказался единственным, кого я по-настоящему научил чему-то?) по имени Ллойд Ютингер возразил, что все обязаны действовать по установленному порядку, и ученики должны следовать за своим учителем. Но простодушный Тровард, который, в сущности, был не моим учеником, сказал, как-то совсем не взрослому улыбнувшись, что, мол, наставнику мешает быть там, где его подопечные, тем более, так он может на собственном примере показать свою силу и храбрость. А юный барон, всегда внимавший мне как родному отцу, промолчал, но он с такой яростной надеждой смотрел мне в глаза, что откажи я ему в ту минуту, то, наверное, тут же отрёкся от меня, словно я его предал и обманул и, бросив всё это наше так называемое рыцарство, ушёл бы пешком домой. Я, хоть это и выходило неправильно, не совсем по закону, но поступить наоборот тоже казалось невозможным, согласился. Словом, мы --- я, Эсхит и злосчастный Тровард --- направились в горы, остальные десять учеников с моими помощниками поехали привычной дорогой в обход.

Горы и чистое, как голубые глаза пятнадцатилетней девочки, небо остались единственными нашими свидетелями... Я ехал первым, Тровард --- за мной, последним --- Эсхит. Наши кони осторожно ступали, поднимаясь по узкой тропинке, идя всё медленнее и иногда совсем застывая на месте, наконец, подъём стал настолько крутым, что ехать верхом стало невозможно, и мы спешились, поведя оробевших коней по уздцы. И довольно скоро --- я не ожидал, что так скоро, я думал, что путь вверх окажется гораздо длиннее --- мы достигли наивысшей точки перевала, за которой открывался более пологий, нежели подъём, склон, уходящий от нас вниз. И едва мы её преодолели и начали, придерживая коней, спускаться, потихоньку шагая по неровным камням, как тропика стала заметно шире, а прямо возле поворота вывела на небольшую ровную площадку, оканчивающуюся обрывом в пропасть. Тровард тут же бросил повод и, словно увидев что-то родное и близкое, кинулся бежать к обрыву, остановившись лишь у самого его края. Северянин, показалось, будто опьянел или слегка спятил: он стоял носками своих сапог в полудюйме от пропасти и, ничего не боясь, скорее наоборот, сильнее распаляясь, что-то до предела громко орал и весело пел во весь голос на своём языке. Он, похоже, испытывал своего рода блаженство от ощущения смертельной опасности и того, что он упивается ей и жаждет, чтобы это чувство поглотило всё его существо. Он на мгновение оглянулся на нас с Эсхитом, и в его сияющих глазах отобразилось совершенная радость абсолютно свободного человека, одарённого высшей волей, полного властителя своей собственной судьбы и судеб всех и каждого. Эсхит, видимо, понял его взгляд как призыв подойти и стать рядом, и, то ли действительно запутавшись, то ли специально долго освобождая кисть руки от повода, не сразу, но он всё-таки приблизился к Троварду и замер подле него. Было заметно, когда Эсхит рискнул опустить глаза вниз, как задрожали его колени, как он старался держаться уверенно, но вся его могучая фигура --- он выглядел настоящим великаном по сравнению с северянином --- как-то непроизвольно кукожилась, он походил всем своим видом на озябшего на морозе человека. Тровард, заметив его невольное смятение и животный, неосознанный страх, добродушно, словно старший брат над неловким младшим братом, расхохотался и сказал на нашем языке: "Друг, расслабься, почувствуй, как всё прекрасно, это же счастье, вот так стоять перед бездной и смеяться! Я всех люблю! Я хочу лететь, я уже лечу...". "Ну и лети..." --- Прервал его Эсхит и, почти непроизвольным, как мне показалось, движением руки толкнул его в спину. Через мгновение Харгрив барон Эсхит стоял у края пропасти в полном одиночестве...

Я оцепенел: я понял и одновременно не понял, что произошло, ужас и отчаяние раскалённым камнем ударили мне в грудь, всё в глазах почернело, дышать я не мог, нормально мыслить не мог, своей воли лишился, я будто бы превратился в сгусток кровавой слизи, что поблёскивает, медленно сползая вниз, на зазубрившимся лезвии секиры, после того, как ей, расколов тяжёлый шлем, раскроили вражий череп. Не знаю, как я очутился в седле, как снова --- теперь в обратном направлении --- перемахнул через перевал, как проскакал, не переломав ноги коню и не свернув себе шею, весь крутой склон. Опомнился я только тогда, когда снова оказался на ровной дороге на том самом месте, где она расходилась в разные стороны: первая --- главная в объезд, и вторая --- в горы. Куда мне сейчас деваться, как ехать на турнир без двух своих воспитанников? Я даже и не думал об этом. Мчаться, как убегающий от ястреба заяц, в свой родовой замок и спрятаться в нём ото всех, избегая всяких отношений с миром? Но кто мне позволит, я слишком известный и необходимый всем персонаж, и обязательно кто-нибудь настырный и пробивной прорвётся сквозь запертые двери, сломает все задвижки и засовы и нахрапом возьмёт мою крепость и начнёт задавать вопросы, а не смогу ни на один ответить, мне проще будет броситься с самой высокой башни замка, чем что-то сказать о случившимся. А потом вернутся с турнира старшие и из родных вотчин, отпущенные на короткое время, младшие ученики, как от них всех потом избавиться --- как избавиться от слов, что они скажут, от глаз, которыми они станут глядеть на меня, своего любимого учителя? Мне теперь вообще нигде и никогда не избежать ни слов, ни взглядов, всеобщий позор и насмешливое презрение всего света вот моя дальнейшая участь: наставник, не сумевший научить своего подопечного простым рыцарским законам, не наставник, а шарлатан. Преступление, свойственное лишь грязным разбойникам и подлым, бесчестным нищим бродягам совершил благородный человек, и вся тяжесть содеянного падает на меня как на его учителя, а поднявшаяся постыдная для рыцарского сословия молва обесценит и принизит само понятие рыцарства и, значит, я гораздо больше виноват, чем сам преступник. Впрочем, всё это, конечно, очень существенно, но главное состояло в том, что единственным моим настоящим судьёй был я сам, и никто жёстче и безжалостней не пытал так меня, как я пытал себя. Я, старый воспитатель молодёжи, испытанный годами наставник, уважаемый и почитаемый всем миром Мастер Клайн, кто бы и чего бы ни говорил после, на самом деле никто. Я знал теперь, что меня как бы нет, самого себя я воспринимал как несуществующего. И зачем мне тогда было оставаться там, где бы меня считали имеющего место быть?