Чтение онлайн

Самая длинная партия в «Монополию» в истории заканчивается, когда Бет оставляет нас всех банкротами — без денег, без собственности и без капли достоинства. Почти три часа ночи, но я мысленно отключилась уже давным-давно. Слова Майка застряли у меня в голове, как игла на пластинке. Мы прощаемся, я отвожу машину Эв к ней домой. Сердце пустое, я стою у её почтового ящика, звоню — но попадаю на автоответчик.

Возвращаюсь и застаю Тома с мамой: они убирают игру и остатки пиццы. Когда маму начинает ломить, Том помогает ей подняться в спальню, а потом мы вдвоём заканчиваем уборку в тишине.

— Нам обоим там не поместиться, — говорю я, глядя на свою узкую кровать. — Ты ложись. — Зеваю. — Я устроюсь на диване в подвале.

Том разминает пальцами мне шею.

— Пойдём. — Он заходит в комнату и включает мутно-зелёную лампу у кровати.

— Тебе будет неудобно всю ночь.

— Невозможно, если я держу тебя в руках.

Он стягивает ботинки, потом раздевается до трусов, освобождает длинные кудри из резинки. В этом кислотно-зелёном свете, с повязкой на опухшем носу, он выглядит как галлюцинация. Потом забирается в мою кровать, покрытую простынёй в ромашках, и я только качаю головой.

— Что? — спрашивает он.

— Ты не помещаешься, — говорю я, раздеваясь до нижнего белья и вытаскивая из ящика старую футболку с надписью Funny Girl. — Я тебя предупреждала.

— Всё нормально, вот видишь? — Он слегка съёжен, лодыжки свисают с края кровати, но спать можно. Хотя я ведь имела в виду совсем не это, и от этой мысли у меня сводит живот. Я выключаю зелёную лампу.

Забираясь к нему под одеяло, я пытаюсь выдохнуть весь сегодняшний день. В голове не укладывается, что несколько часов назад мы отыграли аншлаговый концерт перед пятнадцатью тысячами человек. Будто прожила сорок жизней за семь часов. Почти всё могу отпустить — кроме разговора с Майком.

Однажды, избегая всего, что может ранить, ты можешь остаться совсем ни с чем.

— Приятно было снова побыть дома?

Голос Тома такой мягкий, что я отворачиваюсь, чтобы спрятать нахлынувшие чувства.

— Угу.

— Клем? — Когда я не отвечаю, он откидывает прядь с моего лица, чтобы получше рассмотреть его в лунном свете. — Клементина? Я что-то сделал не так?

Да, хочу сказать. Ты заставил меня влюбиться в тебя.

Меня охватывает странное чувство — будто во мне проходит невидимая граница.

Одна Клементина — та, что выросла в этой самой кровати. Спала здесь каждую ночь, в скрипящем доме, где кроме неё были только мама и собака. Та Клементина, уставшая после долгого дня, копящая каждый доллар ради троих, прячущая свои высокие ноты под шум душа, пока все спят…

И другая — та, что проиграла тысячу долларов в фишках Конору Каллахану в Атлантик-Сити, каталась в машине Ретта Барбера по I-84 и получила приглашение на прослушивание в возрождение “Вестсайдской истории”.

Та, что — несмотря на все преграды и замки на сердце — влюбилась. Безнадёжно, болезненно. В человека, который по сути живёт в пути и почти прямо сказал, что зависим от разбитых сердец.

Первая Клементина шепчет второй, что та — глупая девчонка. Ребёнок, которому придётся повзрослеть за следующие семь дней. Осознание разливается по мне, как круги на воде от упавшего камешка.

— Нет, я… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты когда-нибудь смотрел Секретные материалы?

Одеяло шелестит, Том шевелится за моей спиной. — Угу. А что?

Я смотрю на книжную полку напротив кровати. Если прищуриться, можно почти различить все знакомые названия: Острые предметы, Убийство в «Восточном экспрессе», Девушка с татуировкой дракона. Может, я уже и не вижу слов, просто помню их наизусть.

— Тебе нравилась Скалли?

Том некоторое время молчит. Слышу, как в голове у него крутятся колёсики, пытаясь понять, почему я вдруг заговорила о Дане Скалли в три часа ночи. Наконец он говорит:

— Хороший персонаж, да.

— Но она ведь всегда ошибается. — Глаза начинают жечь. — Наверное, ей хотелось верить, как Малдеру. Наверное, Эвридике хотелось верить в силу песни так же, как Орфей верил. Но такие женщины… их скепсис защищал их. Потому что всё, что выходит за пределы логики — это… это неизвестность, а неизвестность — это…

— Страшно, — подсказывает Том.

Я не могу вымолвить ни слова, комок застрял в горле.

Том обвивает меня руками, как виноградная лоза, обвивающая опору.

— Тебе не нужно меняться, Клем. Твоя мама — замечательная женщина, и она любит тебя с такой безмерностью, какой могли бы позавидовать океаны. Но в какой-то момент жизни мы становимся теми, кто нам был больше всего нужен в детстве. Теми, кем наши родители не смогли быть для нас. Это по-человечески. И не стоит корить себя за это.

И я понимаю — в ту минуту, когда снова окажусь в этой кровати одна, в своей настоящей жизни, — я никогда не смогу забыть. Ни то, каково это когда он держит меня в своих объятиях. Ни сострадание в его глазах, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Ни вкус его губ.

Я никогда не забуду, каково это — шагнуть в неизвестность. Быть, возможно, любимой Томом Холлораном.

И знать наверняка, как сильно я любила его в ответ.

Утром мама отвозит нас обратно к площадке, откуда мы садимся в автобус — без папарацци, без суеты. Вещей Грейсона уже нет. Я пересказываю Инди про драку — и «Монополию», и свой экзистенциальный кризис в духе Даны Скалли, — но официальная версия остаётся: Грейсон ушёл сам, после того как провалил материал для Rolling Stone.

Том, конечно, всё рассказал Джен, но, судя по всему, остальные понятия не имеют, что произошло на самом деле — хотя синяк, растянувшийся на его переносице, выдает достаточно, чтобы все сделали выводы и предпочли просто не спрашивать. Впрочем, спустя пару часов имя Грейсона уже никто не упоминает, и он так и не возвращается — ни на один из последних шести дней тура.

В Санта-Фе Джен договаривается о студии для Тома — чтобы он мог пройтись по сет-листу с местным клавишником, круглым, щербатым парнем по имени Габриэль. Около пяти утра я захожу туда с Лайонелом, принося Томy чай и остаёмся немного посидеть. И, хоть Габриэль выглядит как учитель из средней школы, которого дразнят на переменах, играет он как фолк-рок-версия Элтона Джона — с уверенностью и искрой, от которой трудно отвести взгляд.

Габриэлю нужно много репетиций, а вместе с бесконечными переездами через раскалённую пустыню это значит, что за последнюю неделю мы с Томом видимся меньше, чем за весь тур. И если бы я могла вернуться в те недели, когда боялась подпустить его к себе, я бы с удовольствием дала той себе по башке — за каждую минуту, когда не держала его за руку и не задавала лишних вопросов. Та стерва это заслужила.

Когда мы въезжаем в Лос-Анджелес, я вдруг осознаю, как стремительно утекло время. Мы ползём вдоль пальм в Беверли-Хиллз, и мысль об этом пробивает меня, как разряд панической молнии.