Если бы Пушкин…
Шрифт:
Не могу с уверенностью сказать, какими соображениями руководствовался вождь, запрещая Вертинскому исполнять эту песню: ведь была она ничуть не хуже других песен на ту же тему, запрещать которые ему в голову не приходило. Может быть, ему не понравилось упоминание о седине, о старении: ведь если стареет, значит, не бессмертен, значит, раньше или позже — отдаст Богу душу. Но скорее всего, я думаю, он почувствовал, что рядом с другими песенками, исполнявшимися обычно Вертинским в его концертах, — про маленького Джонни, попугая Флобера, пани Ирэну, голубую Испано-Сюизу и чьи-то пальцы, которые пахнут ладаном, — этот гимн величайшему полководцу всех времен и народов будет звучать по меньшей мере комично.
Возникает простой вопрос: но разве не звучали комично в его исполнении стихи современных ему советских поэтов, которые он не так уж редко включал в свой репертуар?
Нет, не звучали.
Мало того! В его исполнении и эти стихи тоже казались его собственными. В этих чужих, не им сочиненных, заимствованных, «взятых напрокат» стихотворных строчках изливал, раскрывал, распахивал перед нами свою душу, делился с нами своей неприкаянностью и тоской все тот же, давно и хорошо нам знакомый, лирический герой — вечный странник, «бродяга и артист», томящийся, но в то же время и слегка кокетничающий этой своей неприкаянностью, своим вынужденным одиночеством:
В этом городе пять дней я тосковал. Как с тобой, хотел — не мог расстаться с ним, В этом городе тебя я вспоминал Очень редко добрым словом, чаще — злым… Как тебя, его не видеть бы совсем, А увидев, прочь уехать бы скорей, Он, как ты, вчера не дорог был ничем, Как тебя, сегодня нет его милей. Этот город мне помог тебя понять, С переменчивою северной душой. С редкой прихотью неласково сиять Зимним солнцем над моею головой.Это — Константин Симонов.
А вот строчки из стихотворения другого советского поэта, другого тогдашнего его современника — Сергея Смирнова:
Это мало Родину любить. Надо, чтоб она тебя любила.Вполне банальные, пошловато назидательные, в устах Вертинского они обретали свой особый, очень личный смысл. Окрашивались горькой иронией, обращенной на себя, бедолагу-эмигранта, любовь к родине у которого так долго оставалась любовью без взаимности.
Вот так же и раньше — там, в эмиграции, — эти свои, выстраданные чувства он нередко выражал чужими стихотворными строчками — иногда принадлежавшими известным поэтам («Мы жили тогда на планете другой…» Георгия Иванова), а иногда — неведомо кому («Молись, кунак, в стране чужой…»).
Этим умением чужими строчками выражать себя Вертинский владел издавна. Собственно, это было даже не уменье, а особый, только ему присущий дар. Природа этого дара коренилась в его самоощущении. В том, что он ощущал себя, — и не только ощущал, но и на самом деле был, — плотью от плоти и костью от кости современной ему российской поэзии. Ее темы были — его темами. Ее тоска — его тоской. Ее боль — его болью.
Вот он прощается — навсегда — с женщиной, с которой какое-то время был счастлив:
Я знаю, я совсем не тот, Кто вам для счастья нужен, — А тот, другой. Но пусть он ждет, Пока мы кончим ужин. Я знаю, даже кораблям Необходима пристань, Но не таким, как мы, — не нам, Бродягам и артистам.Это высокомерное презрение к тому, другому, который вчерашней его возлюбленной «для счастья нужен», прямо сближает процитированные строки Вертинского с презрительными цветаевскими:
Как живется вам с простою Женщиною? Без божеств?.. Как живется вам — хлопочется — Ежится? Встается — как? С пошлиной бессмертной пошлости Как справляетесь, бедняк?.. После мраморов Каррары Как живется вам с трухой Гипсовой?..А гордое сознание своего избранничества, своей «помазанности», особости своей судьбы — «бродяги и артиста», несхожести ее с пошлым существованием самодовольного и самодостаточного обывателя невольно вызывает в памяти хрестоматийные строки Блока:
Ты будешь доволен собой, и женой, Своей конституцией куцей, А вот у поэта — всемирный запой, И мало ему конституций!.. И пусть я умру под забором, как пес, Пусть жизнь меня в землю втоптала, Я знаю: то Бог меня снегом занес, То вьюга меня целовала!И такие же хрестоматийные строки Горького:
А вы на земле проживете, Как черви слепые живут: Ни сказок про вас не расскажут, Ни песен про вас не споют!Недаром эту горьковскую «Легенду о Марко» Вертинский положил на музыку и включил ее в свой репертуар.
Противостояние поэта, у которого «всемирный запой», пошлому обывателю с его «обывательской лужей» — это была едва ли не главная тема всей русской поэзии начала века. И это была — центральная, самая больная, самая личная, самая своя тема Вертинского:
В вечерних ресторанах, В парижских балаганах, В дешевом электрическом раю, Всю ночь ломаю руки От ярости и муки И людям что-то жалобно пою. Звенят, гудят джаз-банды, И злые обезьяны Мне скалят искалеченные рты. А я, кривой и пьяный, Зову их в океаны И сыплю им в шампанское цветы…Эта драматическая и психологическая коллизия хорошо нам знакома по самым пронзительным и самым мощным лирическим стихам раннего Маяковского:
Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я открыл вам столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот.Весь душевный настрой «Желтого ангела», вся душевная реакция его лирического героя — совершенно те же, что у Маяковского. И немудрено, что при всей — разительной! — несхожести поэтики образ поэта, противостоящего злобной толпе, они рисуют одними и теми же красками, чуть ли не одними и теми же словами: у Вертинского это — «усталый старый клоун», у Маяковского «бесценных слов транжир и мот», которому тоже опротивело «кривляться» (как клоуну) перед толпой скалящихся злых обезьян.
Стихи Маяковского по своему ритмическому и музыкальному строю совсем не приспособлены к тому, чтобы их можно было петь. И только этим и можно объяснить, что Вертинский не включал их в свой повседневный репертуар. Но одно его стихотворение он все-таки пел: