Если бы Пушкин…
Шрифт:
Длящаяся многие годы и все растущая популярность его песен дает основание уточнить одно давнее определение этого жанра, которое когда-то дал Павел Антокольский и которое не раз повторял и сам автор, говоря, что «это не совсем песня, это способ исполнения своих стихотворений под аккомпанемент».
Четверть века назад в этой формулировке был определенный резон и даже насущная необходимость: она выводила песни Окуджавы из-под яростного обстрела профессионалов-композиторов, профессионалов-гитаристов и профессионалов-вокалистов.
Но теперь, когда улеглись страсти, так бурно бушевавшие два десятилетия назад вокруг этого имени, и когда уже десятки песен Окуджавы прозвучали с экранов кино и телевидения, легли на граммпластинки, вошли в спектакли и радиопередачи, — теперь стали совершенно несомненны и их музыкальные достоинства, высокий уровень композиторского и исполнительского дара Булата Окуджавы. Еще для многих необычного, но уже почти для всех очевидного. Мелодии песен Окуджавы, чаще простые, а иногда и весьма прихотливые, удивительно красивы…
Пленяют, околдовывают слушателей песен Окуджавы и красивый тембр его голоса, и обаятельная манера исполнения… Может быть, поэтому большинство любителей песен Окуджавы так ревниво относятся к любому другому исполнению этих песен и даже к самой малой, самой деликатной попытке сделать более ярким, выразительным их звучание при помощи какого-либо звукотехнического приема или дополнительного музыкального сопровождения…
Последнее замечание как нельзя более точно.
В начале 1960-х в Польше была выпущена пластинка, на которой песни Булата были записаны в исполнении нескольких замечательных польских певцов — под аккомпанемент то ли маленького оркестра, то ли электрогитары. Пели польские певцы изумительно, а главное, на редкость тактично, нимало не выпячивая свою исполнительскую манеру Аккомпанемент звучал божественно… Но в конце пластинки, последним ее номером прозвучал голос самого Булата: одну свою песню (про Агнешку) он спел сам. И одинокий голос Булата, самые простые, непритязательные переборы его гитары, на которой он и играть-то толком не умел, легко, без малейшего усилия заслонили, победили все эти музыкальные и исполнительские изыски. И тончайшую оранжировку, и виртуозный музыкальный аккомпанемент, и безукоризненный «вокал» профессиональных певцов-исполнителей.
Но произошло это, я думаю, не благодаря, как уверяет нас Шилов, высокому уровню композиторского и исполнительского дара Булата Окуджавы. И уж совсем не благодаря красивому тембру его голоса и обаятельной манере исполнения.
Голоса у польских певцов были, быть может, даже более красивого тембра, чем у Булата. И манера их исполнения была никак не менее обаятельна, чем у него.
Причина его «победы» была иная.
Все дело тут в том, что слово «исполнение» применительно к Булату вообще не уместно. Ведь слово это как бы предполагает, что есть некое произведение, которое может быть исполнено — так или иначе. Тем исполнителем или другим. (Как, скажем, вальс Шопена — разными пианистами, а «Рондо-каприччиозо» Сен-Санса — разными скрипачами.)
В случае Булата Окуджавы все дело в том, что голос и интонация певца, авторская манера воспроизведения его песен — все это является как бы живой плотью произведения, его телом. И оторвать песню Булата от его голоса, от его индивидуальной, только ему одному присущей интонации — это все равно, что пытаться извлечь душу из тела.
Песни Булата, оторванные от его голоса, теряют неизмеримо больше, чем песни — хоть того же Галича.
Это связано с коренной особенностью его поэтики.
Галич гораздо в большей степени мастеровит. Тексты его песен гораздо искуснее текстов Булата. Не в том смысле, что в них больше искусства, а в том, что они — техничнее. Уровень стихотворной, версификационной, да и чисто словесной техники у Галича высок необычайно:
Поясок ей подарил поролоновый, И в палату с ней ходил Грановитую. А жена моя, товарищ Парамонова. В это время находилась за границею… …Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю, Говорю, что все во мне переломано. Не серчай, что я гулял с этой падлою. Ты прости меня, товарищ Парамонова!Помимо поразительной словесной точности, психилогической и социальной подлинности этих речевых характеристик, какие точные, глубокие и, вместе с тем, не банальные, изысканные рифмы: «Грановитую — за границею», «поролоновый — Парамонова», «падаю — падлою».
У Булата вы ничего подобного не найдете.
Он берет не техникой, а — душой.
У него сама душа поет.
Это проявляется, между прочим, и в том, что он не боится быть и патетичным, и выспренним. И даже банальным.
Он, кстати, единственный из всех своих собратьев, не скрывает — и не стыдится — своего родства с Вертинским.
Помните — у Вертинского:
Как поет в хрусталях электричество, Я влюблен в вашу тонкую бровь. Вы танцуете, ваше величество! Королева любовь.А вот — у Булата:
Тьмою здесь все занавешено И тишина, как на дне. Ваше величество, Женщина, Да неужели — ко мне? О, ваш визит, как пожарище! Дымно, и трудно дышать. Ну, проходите, пожалуйста, Что ж на пороге стоять. Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек! Просто вы дверь перепутали, Улицу, город и век.Не только по этому его стихотворению судя, но и по многим другим — он и сам тоже перепутал «улицу, город и век». Кто еще — кроме него — из поэтов XX века осмелился бы вот так просто и естественно воскликнуть: «О!» Или: «Ах!» Разве только Есенин. И, как у одного только Есенина, у него тоже все эти «О!» и «Ах!» почему-то не кажутся искусственными, выспренними, стилизованными, ненатуральными. В его устах эти давно уже вышедшие из употребления, старомодные восклицания звучат органично, естественно. Потому что, как прекрасно он сам сказал однажды:
Каждый пишет, как он слышит. Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, Не стараясь угодить… Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Для чего? Не нам судить.Естественно, легко и просто — как дыхание — вылились и отлились в этих немногих словах два — главных — закона художественного творчества. Первый: «Как он дышит, так и пишет». И второй: «Не стараясь угодить».
Менее всего, я думаю, имеется тут в виду, что поэт (художник) не должен стараться угодить начальству. Угождать властям — это уж самое последнее, самое постыдное дело. («Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу…») Не стараясь угодить — это значит не заискивать ни перед модой, ни перед читателем — не идти на поводу у чьих бы то ни было — пусть даже самых изысканных, самых «передовых» — художественных заветов и вкусов. Быть верным только себе. Своему дару. Органически присущей каждому истинному художнику потребности выражать себя, изливать душу свою — «в заветной лире»:
Моцарт на старенькой скрипке играет. Моцарт играет, а скрипка поет. Моцарт отечества не выбирает — просто играет всю жизнь напролет.Художник не выбирает не только отечества, но и эпоху, в которой суждено было ему родиться, жить и творить. Не выбирает он себе и аудиторию: приходится довольствоваться той, какая ему досталась. Но это все неважно. Не имеет значения. Какая бы ни выпала ему судьба, он должен делать свое дело:
Не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба.Тут, конечно, возникает естественный вопрос: а как же читатель? Не читающая публика сезона, суждениями и вкусами которой можно пренебречь, а — тот идеальный, главный потребитель истинного искусства, ради которого он, художник, должен жить и творить? Ведь не только Ленин с товарищами вдалбливали нам, что искусство должно принадлежать народу Разве не об этом же говорил, не этим же гордился и сам великий основоположник новой русской литературы, наш национальный гений: «И долго буду тем любезен я народу…»