Если бы Пушкин…
Шрифт:
Увы, увы… Этим моим надеждам не суждено было сбыться.
Впрочем, судите сами:
Комаровский кажется заимствованием из «Фауста» Гете. Обращает на себя внимание, однако, то обстоятельство, что Фаустов пудель превращен у Пастернака в бульдога и что Сатаниди, всегдашний спутник Комаровского, недвусмысленный аналог Мефистофеля, назван по имени — Константином. За легко разгадываемым шифром, отсылающим нас к Гете, расположен еще какой-то шифр, не позволяющий нам довольствоваться при интерпретации фигуры Комаровского лишь сопоставлением «Доктора Живаго» и «Фауста». В криптографии шифр под шифром называется каскадным [19] .
19
Игорь П. Смирнов. «Роман тайн — «Доктор Живаго». Новое литературное обозрение. М., 1996
ЧТО же, — вернее, КТО же скрывается под этим глубоко спрятанным «каскадным» шифром? Кто же был истинным прототипом одного из самых значимых персонажей пастернаковского «Доктора Живаго» — Виктора Ипполитовича Комаровского? Как бы вы думали, — кто?
Тут у меня чуть было не вырвалось: «В жизни не угадаете!» Но поскольку я уже предупредил, что ход мысли у автора этой книги совершенно тот же, что у автора «альтернативного прочтения» романа Булгакова, угадать все-таки можно.
Нет, нет, все-таки не Горький. Но — близко. Как говорят в известной игре, — тепло, тепло, совсем тепло, горячо!
Ну, ладно. Не буду вас томить. Тем более что и автор открывает нам эту тайну сразу, еще до того как приступает к доказательствам. Открывает самим названием посвященной Комаровскому главы: «Комаровский = Маяковский». Да, да, именно так. Не тире стоит у него между этими двумя фамилиями, а — знак равенства.
Вся штука тут, оказывается, в бульдоге, которым у Пастернака обернулся Мефистофелев пудель:
Название метаморфозы мотивов Гете станет прозрачным, если учесть, что в конце 20-х гг. Маяковский и Брики завели себе французского бульдога по кличке «Булька» [20] .
20
Там же.
К этому важному сообщению, которое должно открыть нам глаза, сделана сноска столь изумительная, что не привести ее я не могу:
Бульдог Комаровского назван «Джеком». Мотивировка собачьей клички очевидна, потому что в романе упоминается убийца женщин, Джек-потрошитель… Знал ли Пастернак, изображая избиение Комаровским его бульдога, набрасывающегося на Л ару, о том, что в день рождения Маяковского в Багдаде была убита бешеная собака (см. воспоминания Л. К. Кучухидзе о Маяковском, опубликованные И. И. Аброскиной в: Встречи с прошлым, 7, Москва, 1991, 325) [21] .
21
Там же.
Если эта ошеломляющая подробность вас не убедила, у автора есть на этот случай множество других поразительных совпадений. Вот, например, уже упоминавшийся им аналог Мефистофеля — Сатаниди, которого звали Константином. Это, оказывается, тоже неспроста:
…ближайшим, с точки зрения Пастернака, другом Маяковского был поэт-футурист Константин Большаков. Об этой дружбе Пастернак упоминает в «Охранной грамоте»…
Отчество Большакова — Аристархович — передано в романе увлекающемуся футуризмом Максиму Аристарховичу Клинцову-Погоревших [22] .
22
Там же.
Все прочие доказательства тождества «Комаровский = Маяковский», — а их в этой главе множество, — так же ошеломляют тонкостью аргументов и изобретательностью автора, в совершенстве овладевшего искусством расшифровки самых сложных криптограмм:
Поза, в которой застает Комаровского Юрий Живаго при посещении «Черногории», представляет собой наглядную реализацию этимологического значения фамилии «Маяковский»:
«Над головой он нес лампу, вынутую из резервуара…»
Комаровский с высоко поднятой керосиновой лампой в руке подобен маяку [23] .
Заметьте: слово «маяк» в сцене, на которую ссылается автор, не упоминается. Сходство же позы Комаровского с маяком — плод исключительно его собственного воображения. Так что эту его замечательную догадку мы в лучшем случае можем отнести к категории улик не прямых, а косвенных. Хотя, если бы даже слово «маяк» там и упоминалось, это тоже была бы далеко не прямая улика. Как, впрочем, и все остальные, такие же тонкие его наблюдения и соображения:
23
Там же, с. 40–41.
Имя Комаровского — Виктор — совпадает с именем Хлебникова, а также — этимологически — отсылает нас к тому определению Маяковского, которое Пастернак сформулировал в «Охранной грамоте»:
Победителем и оправданием тиража был Маяковский…
Отчество Комаровского — Ипполитович — напоминает об Ипполите из «Идиота» Достоевского, генеологически возводит пастер-наковского персонажа к этому литературному герою, что также не противоречит сближению Комаровский — Маяковский, поскольку Юрий Живаго считает, что поэзия Маяковского — это какое-то продолжение Достоевского. Или, вернее, это лирика, написанная кем-то из его младших бунтующих персонажей, вроде Ипполита…
Бегство Комаровского во Владивосток, хотя и не имеет ничего общего с фактами жизни Маяковского, тем не менее, корреспондирует с биографиями его ближайших соратников, Асеева и Давида Бурлюка [24] .
24
Там же, с. 41.
Эта изобретательная подмена имени Маяковского именами его друзей и соратников открывает перед исследователем огромные возможности. Конечно, все это у него выходило бы куда глаже, если бы Комаровского звали не Виктором, а Владимиром. Но поскольку его зовут «Виктор», положение спасает Виктор Хлебников. А если бы, к примеру, он звался Василием, на сей случай можно было бы вспомнить другого соратника Владимира Владимировича — Василия Васильевича Каменского.
Бегство Комаровского во Владивосток с Маяковским связать не удается? Не беда! Оно «корреспондирует» с биографиями Асеева и Бурлюка.
При таком подходе возможности для сближения предметов и персон, ничего общего друг с другом не имеющих, становятся почти безграничными.
Но совсем уже безграничные возможности на этой ниве открывает исследователю-постструктуралисту обращение к тому загадочному феномену, который у них зовется интер-текстуальностью.
3
Слово это — едва ли не ключевое в сегодняшнем постструктурализме. Во всяком случае, в постструктуралистских текстах, попавших в поле моего зрения, оно встречается чаще других специфически постструктуралистских терминов. Поэтому, приступая к этому — едва ли не главному сюжету моих заметок, я решил сперва уяснить для себя, что это за штука такая — интертекстуальность. С чем, так сказать, ее едят.
Интертекстуальность — один из наиболее употребимых, но одновременно и один из наиболее неопределенных терминов в литературной теории второй половины XX в. В самом широком смысле это понятие может быть определено как «взаимодействие текстов», но в зависимости от критических и философских установок ученого его конкретное содержание видоизменяется.
На одном полюсе находятся авторы, понимающие интертекстуальность как определенный литературный прием (цитата, аллюзия, парафраз, пародия, подражание, заимствование и т. д.); такое понимание предполагает наличие предшествующего оригинального текста и авторскую интенцию его использования. В этом подходе нет ничего нового, помимо термина, который используется для обозначения литературных явлений столь же древних, как сама литература.
На другом полюсе интертекстуальность воспринимается как онтологическое свойство любого текста («любой текст — интертекст», Р. Барт), то есть характеризуется стиранием границ между отдельными авторскими текстами, между индивидуальным литературным текстом и макротекстом традиции, между текстом и читателем и, наконец, между текстом и реальностью. Таким образом, интертекстуальность описывает уже не литературное явление, а некий объективный закон человеческого существования вообще [25] .
25
Л. П. Рожанская. Интертекстуальность. Возникновение понятия. Об истории и теории вопроса. В кн.: Художественные ориентиры зарубежной литературы XX века. М., ИМЛИ РАН, 2002, с. 539.