Если бы Пушкин…
Шрифт:
Далее из той же работы я узнал, что понимание интертекстуальности разрабатывалось в теориях французских постструктуралистов (Р. Барт, Ж. Деррида, Ж. Лакан, М. Фуко, Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Делез, Ф. Гваттари), а затем было заимствовано американскими деконструктивистами (П. Де Ман, X. Блум, Дж. Картман, Дж. X. Миллер). Узнал также, что
…по их представлениям, мир явлен субъекту в языке; это означает, что и мир, и психика субъекта сконструированы по языковым законам (психоанализ Ж. Лакана); язык лишен репрезентативной функции и трансцендентального означающего (Ж. Деррида) и, таким образом, смысл порождается не в мимезисе, а в симеозисе, то есть в свободной игре значений текстов культуры [26] .
26
Там же, с. 539–540.
По правде сказать, все это мне мало что дало, поскольку меня во всем этом деле интересовало только одно: какой результат, какой, так сказать, выигрыш дает исследователю обращение к этой самой интертекстуальности при анализе художественного текста. Попросту говоря, чего она стоит — эта самая интертекстуальность, как инструмент исследования.
Так и не получив ответа на этот, единственно меня волнующий вопрос, я решил от теории снова обратиться к практике. Для начала — все к той же книге Игоря П. Смирнова «Роман тайн — «Доктор Живаго» и все к той же ее главе — «Комаровский = Маяковский».
Пастернак, — сообщает нам автор, — меняет время от времени шифровальную технику: Комаровский рисуется то с помощью фактических сведений из жизни Маяковского, то посредством интертекстуальности. Криптография именует меняющийся по ходу передачи некоторой информации шифр «блок-шифром» [27] .
Как Комаровский «рисуется» с помощью фактических сведений из жизни Маяковского, мы уже видели. Посмотрим теперь, как это у него получается «посредством интертекстуальности»:
27
Игорь П. Смирнов. «Роман тайн — «Доктор Живаго», с. 40.
Приезд Комаровского в Юрятин описывается Пастернаком так, что это место романа наполняется интертекстуальными ассоциациями с началом «Облака в штанах»:
Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон; хмурый, декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры…Ср.:
«Было уже поздно. Освобождаемый временами от нагара фитилек светильни с треском разгорался, ярко освещая комнату. Потом все снова погружалось во мрак… А Комаровский все не уходил. Его присутствие томило… как угнетала ледяная декабрьская темнота за окном…» [28]
28
Там же, с. 41 – 42.
Смысл этого «интертекстуального анализа» можно понять, сопоставив фрагменты обоих текстов, которые автор выделил курсивом.
Фрагменту из текста Маяковского — «вот и вечер в ночную жуть ушел от окон» — у Пастернака, стало быть, соответствует фраза: «Было уже поздно». «Канделябрам» Маяковского, которые у него «хохочут и ржут», у Пастернака, видимо, должен соответствовать «фитилек светильни», который у него тоже не мерцает безмолвно, а разгорается «с треском». Ну, а «декабрьская темнота за окном» у Пастернака корреспондирует со строкой Маяковского — «хмурый, декабрый». Кстати, и окно у Маяковского тоже упоминается («ушел от окон»).
Судите сами, нужно для такого «интертекстуального анализа» быть ученым славистом, доктором филологии и профессором в одном из самых почтенных университетов Европы. Дайте задание любому школьнику, ученику восьмого или девятого класса, и он без труда подберет вам десяток сцен из классических романов или повестей отечественной и мировой литературы, где дело будет происходить тоже поздним вечером, в декабре месяце, и на столе тоже будет стоять не канделябр, так подсвечник со свечой, или какая-нибудь коптилка, а то и просто лучина. Ведь при таком подходе можно ЧТО УГОДНО сравнить С ЧЕМ УГОДНО!
4
Можно взять, например, роман Каверина «Два капитана» и сопоставить его с Шекспировским «Гамлетом». И тотчас же обнаружится «поразительное сходство и тесная связь» этих двух, казалось бы, столь разных произведений:
Саня намеревается найти пропавшую экспедицию и доказать свою правоту Эти обещания он дает себе, Кате и даже Николаю Антоновичу: «Я найду экспедицию, я не верю, что она исчезла бесследно, и тогда посмотрим, кто из нас прав». Лейтмотивом через роман проходит клятва: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Эта клятва и обещания перекликаются с клятвой и обещаниями Гамлета отомстить за отца: «Мой клич отныне: «Прощай, прощай! И помни обо мне». Я клятву дал» [29] …
29
Вадим Смиренский. Гамлет Энского уезда. Вопросы литературы, № 1, 1988, с. 161. В названии статьи нет ни «тайн», ни «загадок», ни «шифров», ни «кодов», ни «ключей». Но о том, что знаменитый роман Каверина — не что иное как шифрограмма, нам тоже сообщается сразу — эпиграфом: «Это стихотворение зашифрованное». В. Каверин. «Исполнение желаний».
Чем дальше, тем больше находится в романе коллизий, эпизодов, реплик персонажей, а главное — ключевых слов, указывающих на «поразительное сходство и тесную связь» «Двух капитанов» с «Гамлетом»:
Клавдий, напуганный и обозленный разоблачениями, отправляет Гамлета в Британию с письмом, где был приказ, «что тотчас по прочтении, без задержки, не посмотрев, наточен ли топор, мне прочь снесли бы голову», как об этом Гамлет потом рассказывает Горацио.
В романе Саня, организуя экспедицию для поисков капитана Татаринова, узнает от Нины Капитоновны, что Николай Антонович и Ромашка «Письмо пишут… Донос поди». И она оказывается права. Вскоре появляется статья, которая действительно содержит настоящий донос и клевету на Саню… Если учесть, что дело происходит в роковые 30-е годы (Каверин писал эти эпизоды в 1936–1839 годы), то действенность доноса-статьи могла быть не меньшей, чем предательское, обрекающее Гамлета на казнь письмо Клавдия британскому королю. Но, подобно Гамлету, Саня своими энергичными действиями избегает этой опасности» [30] .
30
Там же, с. 162.
Следующим ключевым словом оказывается слово «подлец». В «Гамлете» принц несколько раз аттестует так короля Клавдия. В «Двух капитанах» Саня постоянно называет подлецом своего врага Ромашова, «Ромашку»:
Лексика, которую использует В. Каверин для характеристики Ромашова, основана на ключевом слове «подлец». Еще на школьном уроке Саня на пари дает Ромашке резать его палец. «Режь, — говорю я Ромашке. И этот подлец хладнокровно режет мне палец перочинным ножом». Далее: Ромашка «рылся в моем сундучке. Эта новая подлость меня поразила»; «Я скажу, что Ромашка — подлец и что только подлец станет перед ним извиняться». Если в романе эти выражения «рассыпаны» по тексту, то в переводе М. Лозинского они собраны «в букет» в монологе, где Гамлет, захлебываясь от гнева, говорит о короле: «Подлец. Улыбчивый подлец, подлец проклятый! — Мои таблички, — надо записать, что можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом». В заключительной сцене выяснения отношений Саня говорит Ромашову: «Подписывай, подлец!» — и дает ему подписать «показание М. В. Ромашова», в котором говорится: «Подло обманув руководство Главсевмопути и так далее… «О царственная подлость!» — восклицает Гамлет, потрясенный предательским письмом Клавдия [31] .
31
Там же, с. 163.
Вот, пожалуй, самая замечательная из «интертекстуальных» находок автора этого замечательного исследования:
Сане удалось найти фотопленки экспедиции, пролежавшие в земле около 30 лет, и проявить некоторые кадры, которые казались навсегда утраченными. И вот Саня демонстрирует их на своем докладе в Географическом обществе…
«Свет погас, и на экране появился высокий человек в меховой шапке… Он как будто вошел в этот зал — сильная бесстрашная душа…
Все встали, когда он появился на экране… (ср. ремарку: «Входит Призрак…») [32] .
32
Там же, с. 164.
В цитате из «Двух капитанов» автор выделяет слова: «вошел», «душа» и «появился». Два последних в его представлении, как видно, корреспондируют с появлением в «Гамлете» Призрака, поскольку Призрак тоже — душа, и он тоже появляется. Но особенно умиляют тут выделенные автором глаголы: «вошел» (в первом случае) и «входит» (во втором). Комичность этой аналогии в том, что ремарку, подобную той, которую он приводит из «Гамлета», можно найти в любой пьесе любого драматурга. В каждой пьесе, какую ни возьми, кто-нибудь из персонажей непременно входит. Когда Алексею Николаевичу Арбузову как-то сказали, что современный театр резко отличается от старого, и пьесы нынче принято записывать не так, как это делалось по старинке, а в совершенно иной, повествовательной форме, он ответил: