Если бы Пушкин…
Шрифт:
Все прочие доказательства — в том же роде.
Но особенно впечатляют аргументы, посредством которых автор «альтернативного прочтения» обосновывает другую свою гипотезу, согласно которой прототипом булгаковского Воланда был… кто бы, вы думали? Ну да, конечно, Ленин.
…главным аргументом в определении прототипа является, как всегда, текст романа, и проверить эту неожиданную версию следует в первую очередь на нем. Впрочем, эта версия не так уж неожиданна: вспомнить хотя бы, где Воланд при погоне за ним Бездомного делает крюк — у станции метро «Библиотека имени Ленина», у самой Библиотеки имени Ленина, у дома с мемориальной доской с этим же именем… С другой стороны, Мастер и Маргарита: Воланд вместе с ними, он — между ними, он же — над ними. Не такое ли же положение занимал Ленин в судьбах Горького и Андреевой? Эту параллель можно развить: Воланд по просьбе Маргариты «извлекает» Мастера; не напоминает ли это Женеву 1903 года, где Ленин и Андреева определили дальнейшую судьбу Горького? Или другая параллель: Маргарита «нашептала» Мастеру «покой», Воланд исполнил; следует ли напоминать роль «нашептывания» Андреевой в истории с эмиграцией Горького в 1921 году?
Под углом зрения этой версии стоит рассмотреть группу характеризующих Воланда признаков, которые могут указывать на конкретную личность его прототипа.
В этом плане уже в начале романа заставляет задуматься парадоксальная ситуация, в которой всемогущий Воланд (!) затрудняется ответить на вопрос, немец ли он… И там же Бездомный подозревает в нем шпиона… О том, что Ленин был германским шпионом, пишут и говорят сейчас много. В булгаковские времена, правда, не писали, но говорить — говорили…
Еще факт. В беседе с Берлиозом и Бездомным Воланд упоминает о своем несогласии с положениями философии Канта. Вряд ли можно найти в числе близких Горького другого, кроме Ленина, человека, который бы не только уделил столько внимания критике идей этого философа, но и развязал беспрецедентный по своим масштабам террор по их искоренению… [11]
11
Там же, с. 261–262.
С трудом удерживаюсь от желания привести еще парочку-другую таких же уморительных подтверждений этой «ленинской» версии. Так, например, Ленин, оказывается, на охоте часто присаживался на пенек и начинал растирать правую ногу. А на вопрос, что с ним, отвечал: «Нога устала, отсидел». Тут — прямая связь с хромотой Воланда, которая, в свою очередь, — не намек ли на паралич правой стороны тела Ленина… Да и кривой рот Воланда тоже, похоже, намекает на последствие паралича, у Ленина сопровождавшегося потерей речи…
Ну вот! Этого еще не хватало! — подумает иной читатель.
Охота была так подробно вникать во всю эту чепуху обильно цитировать все эти комические рассуждения. Мало разве сейчас печатается такой ерунды, благо рыночные отношения в издательском деле перед каждым «чайником», как привыкли мы говорить на своем редакционном жаргоне, открывает немыслимую прежде возможность: за свой счет сделать самые безумные свои догадки и гипотезы достоянием читателя.
Так-то оно так. Но в том-то и беда, что точь-в-точь такими же комическими версиями и не менее комическими аргументами заполнены исследования отнюдь не «чайников», не дилетантов, а сугубых профессионалов. И нередко даже, как нас уверяют, профессионалов самого высокого класса.
2
Автора этой книги — Игоря П. Смирнова — в аннотации к ней нам представляют как «известного литературоведа». А вышла книга под грифом — «Научное приложение».
Называется она — «Роман тайн — «Доктор Живаго».
В предпосланных книге «Предварительных замечаниях» автор так объясняет цели и задачи своего труда, а также теоретические предпосылки своего аналитического метода:
Если нас что-то и волнует всерьез, заботит по-настоящему, так это (повторим мы Хайдеггера) время, история, конфликтное протекание которой овнутривает литература, расслаивающая значения на эксплицитные и имплицитные, что и выносится на общее обозрение интерпретаций.
Анонимность дискурсов (отзовемся мы на посылку М. Фуко) — не более чем кажимость. Их порождение не бессубъектно. Оно коллективно, антропологически субъектно. Дискурсивность обнаруживает волю, решимость человека заместить мир фактов мирами текстов (литературных, политических, юридических, философских, научных, историографических и т. д.). При каком условии один способ замещения будет отличаться от другого, если все они равно устанавливают примат текста над фактом?.. Только при одном: если субституирование удвоится. Станет замещением замещения. В своей (денотативной / коннотативной) удвоенности субституирование разнится с самим собой, принципиально разрешает специализацию, разность дискурсов. Предмет интерпретации как раз и есть замещение замещения. Дискурсивность с неизбежностью влечет за собой толкования дискурсивности, вписывает их в себя, делает самотолкованием.
Hacker, электронный вор, взламывающий запертую информацию, послушно придерживается закона дискурсивности…
Нет ничего более призрачного, чем прозрачность смысла. Философия поверхностности — поверхностная философия. На поверхности релевантен лишь произвол пермутаций [12] .
12
И. П. Смирнов. «Роман тайн — «Доктор Живаго». Новое литературное обозрение. М., 1996, с. 1.
Да, это вам не А. Н. Барков со своим наивным «альтернативным прочтением» «Мастера и Маргариты». Совсем другой класс! Совсем другой уровень!
Поначалу, запутавшись во всех этих дискурсивностях, эксплицитностях, имплицитностях, релевантностях, субституированиях и пермутациях, я вконец отчаялся и готов было уже примириться с тем, что так никогда и не пойму, что, собственно, хочет сказать всеми этими своими «пермутациями» автор.
Но тут меня выручило знакомое мне слово hacker, обозначающее электронного взломщика.
Вот такому hacker’y взламывающему «запертую информацию», очевидно, и уподобляет себя автор. А «запертая информация» — это анализируемый, интерпретируемый им художественный текст.
Апелляция ко всей этой квазинаучной премудрости, да еще к компьютерной терминологии к тому же, заставляет предположить, что методы «взлома» этой «запертой информации» у автора книги «Роман тайн — «Доктор Живаго» будут не такими кустарными, как у автора «альтернативного прочтения» «Мастера и Маргариты». Наверно, — думал я, — это будут какие-то совсем другие, гораздо более совершенные, более тонкие и изощренные способы проникновения в тайнопись «романа тайн», каким представляется Игорю П. Смирнову пастернаковский «Доктор Живаго».
Но тут вдруг вспомнилось.
Сидел я как-то у Корнея Ивановича Чуковского на балконе его переделкинской дачи. Разговаривали. Точнее: К.И. говорил, а я больше слушал. И почему-то — сейчас уже не вспомню, почему, — речь зашла об Алексее Константиновиче Толстом. О том, какой это был блистательный сатирический поэт. Я искренно, от души поддакивал Корнею Ивановичу: меня тоже всегда восхищали и «История государства Российского», и «Сон Попова». Но мне показалось, что, расточая свои восторги любимому нами обоими поэту, К.И. как-то уж очень подчеркнуто нажал на слово «сатирический». И я сказал:
— Разве только сатирический? Ведь и лирический поэт он тоже замечательный!
— Да? — словно сомневаясь, спросил Корней Иванович.
— Ну как же! — удивился я. — «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты, тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты…»
И тут К.И. вдруг сморщился, как будто я заставил его съесть какой-то не совсем доброкачественный продукт.
— Тайна, — саркастически произнес он. — Ну какая у нее могла быть тайна!.. Разве подвязка какая-нибудь расстегнулась…
Отчасти эта его реакция была, наверно, связана с тем, что он не симпатизировал той женщине, которую Алексей Константинович встретил средь шумного бала и которой посвятил эти свои стихи. Знал, видать, про нее что-то нехорошее… Но, как я сейчас думаю, было тут и что-то другое. Само это слово — «тайна» — было, наверно, овеяно для него густым ароматом пошлости.
На эту мысль меня навели наши постструктуралисты, у которых, о ком бы и о чем бы ни шла речь, что ни слово, то — тайна. А если не тайна, то — загадка. А если не загадка, то — шифрограмма, или криптограмма, или код, к которым надобно подобрать ключ.
Об этом нам сразу возвещают заголовки их книг. А если в заглавии книги этого нет, так непременно встретится в названиях глав или вошедших в книгу статей.
Вот наугад несколько примеров. Поверьте, что поисками их я себя не затруднял:
«Тайнопись бессмыслиц в поэзии Пушкина» [13] .
«Таинственное сообщение», «К тайне — через тень» [14] .
«Приобщение к таинству» [15] .
«Загадки криминально-идеологического контекста и культурный смысл. Опыт расшифровки сказки Корнея Чуковского о Мухе» [16] .
13
В. М. Букатов. Тайнопись «бессмыслиц» в поэзии Пушкина. Очерки по практической герменевтике. М. Московский психолого-социальный институт. Издательство «Флинта». 1999.
14
Названия глав в кн.: Михаил Шульман. Набоков, писатель. Манифест. Издательство «Независимая газета», М., 1998.
15
Название главы в кн.: Нора Букс. Эшафот в хрустальном дворце. НЛО. М., 1998.
16
Названия статей в кн.: М. Н. Золотоносов. Слово и Тело. Сексуальные аспекты, универсалии, интерпретации русского культурного текста XIX–XX веков. «Ладомир». М., 1999.
«Криптограмма: шифр или код?», «Система ключей в романе» [17] .
«Ключи к «Лолите» [18] .
Все названные здесь работы были мне знакомы, и цену им я хорошо знал. Неудивительно поэтому, что, прочитав на обложке книги Игоря П. Смирнова эти слова: «Роман тайн — «Доктор Живаго», я сразу настроился на иронический лад: ну какие там могут быть тайны? Да нету там никаких тайн!
Но тут же устыдился. Нет, надо все-таки прочесть. Чем черт не шутит! Может быть, взломав «запертую» в романе информацию, автор книги и в самом деле откроет мне какие-то неведомые мне тайны, скрывающиеся в неведомых, недоступных мне глубинах пастернаковского текста.
17
Названия глав в кн.: А. Н. Барков. Роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Альтернативное прочтение. Киев, 1994.
18
Карл Проффер. Ключи к «Лолите». СПб, 2000.