Если бы Пушкин…
Шрифт:
Характерно, — замечает автор одной из появившихся в последние годы книг о Высоцком, — что во всех устных и письменных высказываниях, сделанных после того, как Владимира Высоцкого не стало, сквозь множество похвал, умных суждений, проницательных разборов, сквозь любовь, печаль и протест против преждевременного конца непременно проходит, преимущественно в вопросительной форме: кем он был главным образом? Актером? Певцом? Поэтом? И все честно признаются, что затрудняются ответить окончательно.
Но тут же автор этого высказывания приводит такой отрывок из интервью с Владимиром Высоцким, появившегося незадолго до его смерти в болгарском журнале «Дружба»:
Корреспондентка предложила актеру вообразить, будто он снова молод и только стоит перед выбором жизненной дороги, однако свои возможности и призвание осознает как человек вполне сложившийся. «Как бы, с учетом нажитого опыта, вы распорядились собой?» — спросила журналистка. Высоцкий ответил: «Пожалуй, в этой новой жизни я бы, в основном, писал. Время от времени просился бы поиграть на сцене. Понемногу пел бы для друзей. Ну и, наверное, снимался бы, если бы были интересные роли».
Что бы ни говорили и ни писали о Высоцком многочисленные поклонники его актерского дара, для нас он все-таки, — как Окуджава и Галич, — прежде всего — автор своих песен, то есть — поэт. И сам, как видим, он склонен оценивать свою деятельность на разных нивах искусства — точно так же. В перечне дел, которыми он стал бы заниматься, если бы ему было дано начать жизнь с начала, на первое место ставит писал бы. То есть — сочинял тексты. И хотя отрывать эти его тексты, эти плоды его поэтической музы от других его ипостасей — актера и певца — это значит совершать над ними чудовищное насилие, лучшие из них все-таки выдерживают даже и это жестокое испытание, граничащее с прямым надругательством над песенной их природой.
Сыт я по горло, до подбородка — Даже от песен стал уставать, — Лечь бы на дно, как подводная лодка, Чтоб не могли запеленговать! Друг подносил мне водку в стакане, Друг говорил, что это пройдет, Друг познакомил с Веркой по пьяни, — Верка поможет, а водка спасет. Не помогли мне ни Верка, ни водка: С водки — похмелье, а с Верки — что взять! Лечь бы на дно, как подводная лодка, — И позывных не передавать!..Это лирическое стихотворение можно просто читать. Хочешь — глазами, а хочешь — вслух. Но оно существует, живет, даже и без голоса Высоцкого, без неповторимого хриплого его баритона.
То же можно сказать и о таких знаменитых песнях Высоцкого, как «Случай на шахте» («Сидели пили вразнобой «мадеру», «старку», «зверобой»…), «Наводчица» («Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою…»), «Диалог у телевизора» («— Ой, Вань, гляди, какие клоуны!..»).
Но есть у него и другие песни, не способные жить самостоятельной, отдельной от него жизнью. Их оторвать от его ипостаси актера и певца, от его голоса, от всего его облика — совсем уже невозможно. Предприняв такую попытку, мы не то что обедним, исказим до неузнаваемости их живую ткань, — мы просто убьем их.
Яснее всего это видно на примере тех текстов Владимира Высоцкого (а таких у него — большинство), на которых лежит особенно мощный отпечаток захватившей и покорившей его стихии блатной песни.
«Интеллигенция поет блатные песни»
Где-то в начале 1960-х Евгений Евтушенко с высот своей революционной гражданственности констатировал это с горечью и укоризной:
Интеллигенция поет блатные песни. Она поет не песни Красной Пресни!На крылатые эти строки тотчас откликнулся ироническим перифразом Наум Коржавин:
Интеллигенция поет блатные песни: Вот результаты песен Красной Пресни.Смысл этого саркастического отклика был в том, что интеллигенты, распевавшие некогда песни Красной Пресни, получили за это в награду сталинские лагеря, где им пришлось делить нары с блатарями и заимствовать у них их песенный репертуар. За что, дескать, боролись, на то и напоролись.
В таком понимании природы этого явления есть немалый резон. Однако тяга интеллигентов к блатному фольклору этим объяснением не исчерпывается. Интерес и даже влечение к блатной песне у российских интеллигентов возникли задолго до наступления эпохи раннего реабилитанса. И влечение это было не только потребительским, но и сугубо творческим: интеллигенция не только увлеченно пела блатные песни, но и сочиняла их.
В конце 1940-х – начале 1950-х очень популярны были песни про графа Толстого, который «мяса и рыбы не кушал, ходил по именью босой», про венецианского мавра Отелло, который «один домишко навещал», а Шекспир «узнал про это дело и водевильчик накропал», про датского принца Гамлета: «Ходит Гамлет с пистолетом, / Хочет когой-то убить, / Он недоволен белым светом, / Он думает: / Быть или не быть?»
Песни эти сочинили три московских интеллигента — Сергей Кристи, Владимир Шрейберг и Алексей Охрименко.
Примерно в это же время молодой ленинградский литературовед сочинил песню, мгновенно ставшую такой же популярной, как песни, сочиненные московской троицей:
Стою себе на месте, Держуся за карман, И вдруг ко мне подходит Незнакомый мне граждан… А он говорит: «В Марселе Такие кабаки, Такие там ликеры, Такие коньяки! Там девочки танцуют голые, Там дамы в соболях, Лакеи носят вина, А воры носят фрак».Песня сразу пошла в самиздат, влилась в «интеллигентский фольклор», а отдельные ее словесные обороты («советского завода план», «с тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде») прочно вошли в состав, в тезаурус языка и до сих пор живут в нем. А ведь это все было еще до наступления «эпохи магнитофона», во всяком случае, задолго до ее расцвета и полного торжества.
Но имитацией блатной песни дело не ограничивалось. Тяга интеллигентов к блатной песне принимала и другие, более сложные и изощренные формы. Достаточно вспомнить, что один из самых известных наших писателей-диссидентов не только свои романы, рассказы и повести, но даже и ученые литературоведческие труды подписывал именем персонажа, по сравнению с которым даже сам знаменитый Ванька Каин может показаться чуть ли не образцом благопристойности:
Абрашка Терц, карманник всем известный, А Сонька-блядь известна по Москве; Абрашка Терц все рыщет по карманам, А Сонька-блядь хлопочет о себе… На Молдаванке музыка играет, А Сонька в доску пьяная лежит, Абрашка Терц ей водки подливает, А сам такую речь ей говорит: «Зануда Сонька, что ты задаешься? Подлец я буду, я тебя узнал…»И т. д.
Что же побудило его взять себе такой диковинный псевдоним? Неужто простое ерничество? Традиционное для людей богемы стремление к эпатажу?