Чтение онлайн

Что же мы имеем? Из почтения к Иванову и какой-то отвлеченной идее хронологизма на почетное место вешается повторение, пусть даже и авторское, великой картины, находящейся в другом музее. Да, "Явление Христа народу" - важнейшее произведение русской живописи, но вариант Русского музея - лишь знак его, сама же картина находится в Третьяковке. Этот уменьшенный вариант не выдерживает в одиночку гигантского пространства - и для того, чтобы Иванов занимал целую стену, картину обвесили его замечательными этюдами в три ряда, в результате чего они полностью пропадают. А Фрину сослали в бывший зал Иванова, где она занимает всю стену от пола до потолка и воспринимается как модные обои в фешенебельной дискотеке.

Непонятно, для чего сделаны все эти нарушения простейших правил экспонирования.

Хронология не выиграла - да и на новой экспозиции Моллер с Кипренским идут раньше классицизма XVIII века. Неискушенной душе приоритеты, расставленные Русским музеем, все равно будут непонятны, а зритель, знакомый с вышеописанной системой ценностей, явно предпочтет наслаждаться Ивановым в отдельном зале, а не под боком у Бруни.

Негодование по поводу потери Фрины переходит и на другие части экспозиции. Зачем в Академические залы тянуть усадебные портреты Кипренского? Зачем из Брюллова устраивать раздел "Русская красавица", тупо вешая на торцовой стене три его светских портрета? Зачем в огромном зале убивать "Аполлона с Гиацинтом и Кипарисом" и вообще устраивать рискованный винегрет из форматов?

Уже давно музейная практика осознала, что экспозиция и развеска - такой же факт культуры, как и само произведение искусства. Изменять привычную экспозицию - занятие рискованное. В неприятии изменений часто бывает повинна привычка к традиции, но эти изменения должны быть оправданы. Новшества Русского музея выглядят так, как будто вкусы экспозиционеров находятся на уровне амбиций подростка, открывшего для себя ошеломляющую истину, что Иванов лучше Семирадского, и желающего поведать об этом важном открытии всему свету.

Мода - красавица и чудовище По поводу выставки "Тенденции в фотографии моды" в Манеже

Молодому человеку благодаря своей акции протеста удалось сделать себе карьеру - о нем говорили, у него брали интервью и с ним полюбили общаться заезжие иностранцы. Его слава стала тенью славы Сен-Лорана. В то время это было возможно - выставка моды в Эрмитаже воспринималась как нечто из ряда выходящее. Протест против нее имел смысл - по крайней мере в Советском Союзе мода и высокая культура воспринимались как нечто раздельное. Сейчас переход с подиума в музейное пространство совершается без малейшего усилия.

Мода тотальна. Нет ни одного самого отдаленного уголка планеты, который она не обшарила бы в поисках мотивов: аборигены Австралии и алеуты Аляски, ацтекские орнаменты и японские кимоно, шотландские юбки и персидские шальвары - все пошло в дело. В истории культуры тоже не осталось белых пятен: этрусские орнаменты, средневековые рясы, барочные воротники, рокайльные фижмы, викторианские тюртюры и шляпы времен завоевания Дикого Запада - все десятки раз обсосано, отыграно, отработано. Перелопачены и все социальные слои - набедренные повязки египетских рабов и тоги римских императоров, салонные кружева и уличные лохмотья, генеральские каракули и колхозные ватники уже много раз смешивались в нечто, что называлось модной тенденцией. Юноши в женском белье и девушки в боксерских перчатках никого не удивят - пол, так же как и возраст, тысячи раз был объектом различных модных экспериментов.

От современной моды возникает ощущение разверзшейся бездны, какой-то прорвы, засасывающей века, страны, стили, манеры, индивидуальности. Мода может существовать лишь в движении. Если сегодня в моде прозрачные туники а-ля Бакст, то завтра должно быть что-нибудь плотное или обтягивающее. Геометрическую правильность сменит естественная мягкость, пестроту - монотонность, радость будущего - тоска по прошлому, а Сахару - Северный полюс. Потом опять все переместится - право на лево, прямо на криво, широкое на узкое, плохое на хорошее - переместится, чтобы перемещаться вновь и вновь, в монотонном разнообразии всегда одинаково изменчивого потока. Все в этом мире существует лишь для того, чтобы когда-нибудь войти в моду, - каждая былинка и каждая песчинка, птички божии и тучки небесные, арабские ночи и японские рассветы, кремлевская революция и чикагская безработица, ку-клукс-клан и грин-пис.

Мода сегодня совершенно неадекватна понятию вкуса. Безвкусица имеет столько же прав на то, чтобы быть модной, как и все, что ассоциируется с хорошим вкусом.

Рыночные украшения, пластмассовая бижутерия, бумажные цветы, немыслимые сочетания и самые ядовитые оттенки - все побывало во всепожирающем чреве моды, было сотни раз проглочено, переварено и воспроизведено.

Уже давно не совпадает с модой и понятие красоты. Безобразное и уродливое так часто бывало модным, что само понятие красоты расплылось и стерлось - красоту можно, оказывается, найти во всем, в самом что ни на есть уродливом. Подобная всеядность привела к ее самоуничтожению, и такие явления, как уродливая красавица или красивый урод, мало кого смутят и даже не покажутся парадоксом - они стали нормой.

Еще меньше мода соотносится с элегантностью. Элегантность может быть в моде, а может быть и старомодной. В моде может быть неуклюжесть, мешковатость или недоразвитость. Мода как фея: любую замухрышку может превратить в принцессу и заставить весь мир ахать над тем, от чего он еще недавно брезгливо отворачивался.

Все понятия по отношению к моде относительны. Функциональность, естественность, гармоничность, соразмерность и все такое прочее столь же условны, как и длина юбок. Мода может быть функциональной и афункциональной, гармоничной и дисгармоничной, симметричной и асимметричной - как захочет. Она даже может совмещать противоположности - у моды нет никакого закона, кроме моды. Она даже может не быть экстравагантной.

На выставке в Манеже среди роя модных фотографий всех времен и народов есть изображение то ли манекенщиц, то ли спортсменок, профессионально бегущих к финишу в вечерних туалетах при полном макияже, в туфлях на высоких каблуках. Они в подлинно спортивном броске выбросили невероятно длинные ноги, и вся сцена удивительно нелепа и удивительно красива - фешенебельные платья в скаковом полете выглядят головокружительно. Фотография останавливает взгляд зрителя так, как будто ему на бегу поставили подножку и он, сбитый с ног и готовый растянуться во весь рост, вдруг неожиданно застыл в падении, успевая осознать, что сейчас разобьет нос, испачкает костюм, обдерет колени и, может быть, вообще получит сотрясение мозга. То же самое через мгновение должно произойти и со всеми этими элегантными девицами - они через секунду достигнут финиша и в изнеможении, задыхающиеся от неудобных туфель и платья, повалятся на песок беговой дорожки, пачкая в пыли парики и кружева, размазывая помаду и теряя ресницы. Мода преодолеет дистанцию и расползется бесформенной пестрой кучей ненужного потного хлама.

Из-за безумной переизбыточности, что смешала все языки и нравы, все понятия и предрассудки, уничтожила все запреты и преодолела все преграды, рождается ощущение, что стремительная гонка моды завершится подобным образом. Чудо! Не видно конца этому бешеному бегу и никогда не приземлятся на пыльную дорожку, не сломают каблуки, не уткнутся носом в песок, мешая пот с косметикой, прекрасные манекенщицы, а вечно будут парить в своей напряженной невесомости, пугая и изумляя зрителей восхитительной нелепостью моды. Магическая вспышка - и мгновение останавливается в вечности, как муха, залитая прозрачной смолой, или заледеневший мамонт. Чудо называется фотографией, и благодаря этому чуду сумасшедшая мимолетная мода оказывается причастной к вечности.

До изобретения фотографии мода не существовала. Конечно, были какие-то принципы, по которым одевались определенные социальные группы, существовал хороший вкус, понятие изысканности, элегантности и умения одеваться. Платья или перчатки, однако, еще не мода, так как они лишь инструментарий для нее и в любой момент могут стать немодными, то есть попросту перестать быть нужными моде. Как бы ни было высоко качество исполнения этих предметов, после того, как мода покидает их, они или превращаются в памятник материальной культуры, или отправляются в сэконд-хэнд.