Чтение онлайн

Когда Санкт-Петербургу вернули его имя, город Ленинград стал медленно и неотвратимо таять. Эти пышечные, пельменные, рюмочные, пивные ларьки, магазины старой книги, комиссионные, дворцы и дома культуры, под завязку забитые всякими кружками, и - обязательно - с активной театральной самодеятельностью - все уходит в никуда.

Дворец культуры Первой пятилетки - я в восьмом классе поступала там в театральный кружок под руководством товарища Подберезовикова, читала стихотворение Лермонтова «Я не унижусь пред тобою», позже смотрела гениальный спектакль Васильева «Взрослая дочь молодого человека, потом в «пятилеточке» долго выступала чудесная труппа «Комик-трест»… - снесен. Здесь будет вторая сцена Мариинского театра, поскольку хреновой туче пошляков-режиссеров негде самовыражаться. Значит, - надо уничтожить человеческую память, ясное дело.

Пирожковая на углу Литейного и Белинского, где я студенткой Театрального ела вкусные и дешевые пирожки, - закрыта. Закрыт и славный «Букинист» - форпост старой книги, приют добродушных маньяков-читателей. Нет половины скверов, где я гуляла, и оставшаяся половина трепещет и ждет неминуемой участи: из каждого сантиметра исторического центра будет выжата прибыль. На глазах пропадает моя родина, моя память, моя жизнь - и она же родина, память и жизнь миллионов людей.

О чем грустить? Все так прекрасно! Сияют витрины дорогих бутиков, куда никогда никто не заходит, а если кто-нибудь зайдет, то, по уморительному описанию сочинителя Дмитрия Горчева, «от стены бесшумно отделится девушка, похожая на самку паука: если вы не купите трусы за двести долларов, она вам откусит голову и съест». Персонал таких магазинов действительно отчаянно скучает, и на любого посетителя, ежели он забежит, например, пересидеть дождь, уставляются три-четыре пары глаз. Вы пробовали смотреть товар под наблюдением озверевших от скуки поклонниц сериала «Не родись красивой» и под аккомпанемент их идиотских вопросов типа «Вам помочь?» и «Вы что хотели?». Я пробовала. Это кислый экстрим. Вместо моего любимого магазина «Рыба» на площади Льва Толстого, где в отделе свежей рыбы работал ужасно симпатичный продавец, теперь открыли такой вот бутик, где продается мерзкая претенциозная одежда для тощих дьяволиц. Я туда не зайду никогда. Бурно размножаются сетевые магазины-монстры. Сети, сети, и мы - бедные рыбки. Я поклялась, что ничего у сетей покупать не буду. Пришлось нарушить клятву - они, гады, везде и заманивают дешевкой. Все, как у всех, все, как у больших. По мнению администрации - очень мило и европно. Это главная идея сегодняшней администрации Петербурга - чтоб было европно.

Я не знаю, эти люди вообще были в Европе, нет? Видели маленькие магазинчики, которым по двести-триста лет? Ступали по камням, чей покой никто не смеет нарушить? Городская среда Петербурга изменяется только в одном направлении - к худшему, и изменяется не каждый день, а каждую минуту. Вот я сейчас пишу эти строки, а где-то срубают дерево, закрывают магазин, застраивают какой-нибудь милый уголок непарадного, трогательного пейзажа. Ужасное чудо: потерять родину, не покидая родины…

В городе появилось новое чудачество: своеобразные «дайверы», отыскивающие в новодельном дорогущем Петербурге родимые пятна Ленинграда. Писатель Павел Крусанов нарыл на Пушкинской улице одно такое местечко и, ликуя, повел туда друзей. Мы перешагнули порог и ахнули от изумления, оказавшись внутри 1989 года. Водка в граненом мухинском стакане за сорок рублей сто грамм, огурец соленый -четыре рубля, яйцо вареное - пять. Деревянные столы, крашенные морилкой. На стенах акварели неизвестного. В углу два игровых автомата образца 1988 года. Белая грязная собачка-дворняжка с умной мордочкой… Сели, выпили и заплакали, как эмигранты, которые на чужой земле отыскали кусочек родины.

Один художник (по совместительству муж дизайнера Татьяны Парфеновой) упорно, каждый день рисует исчезающий город - скверы, которые завтра вырубят, пейзажи, которые послезавтра испоганят. Пакует родину про запас. Но это должно стать программой сотен и тысяч людей. Ленинград следует срочно рисовать, фотографировать, записывать. В нем было плохое, ненужное, вредное, пошлое - но было и хорошее, ценное, поэтическое. По русскому обычаю уничтожают именно хорошее и поэтическое, так что приезжайте, срочно приезжайте в Петербург, особенно если вы когда-то были молоды, влюблены и при каждой возможности бежали в Ленинград проветриться. Город вашей памяти исчезает.

Предупреждение автора: эта статья состоит из преувеличений, натяжек и домыслов. Она принципиально неверна.

Когда все понимают, что Он появился, возник и стал быть, уже поздно. Он неотменим, как гроза или проникающая радиация. Точнее - смесь того и другого, не встречающаяся в природе, но часто встречающаяся в мире искусств. В мире искусств, как мы знаем, в основном обитают люди, редко встречающиеся в природе.

Противостоять Ему невозможно и бессмысленно: на сегодня Он единственный, кто знает, как делать театр. И Он его делает. Это Он вращает колесо сансары, и Она выходит на сцену, Они, любимые, заполняют зал, Они, нелюбимые, пишут свои измышления, и Оно - продолжается.

Разумеется, Он - монстр. При этом психика Его может быть признана одной из самых устойчивых среди профессионалов искусства. За редчайшими исключениями. Он не спивается и не кончает с собой. Многолетнее пребывание в состоянии блэк-аута (полного затмения) не является препятствием к постановке спектаклей и руководству театром. Вообще, как правило, некие мглистые чары, ползучие туманы Брокена окутывают Его жизнь.

Февраль 1999 года. Я иду в Театр имени Моссовета на спектакль "Горе от ума" в постановке Олега Меньшикова - нашего принца Грезы, решившего взобраться на упомянутый Брокен. Прохожу мимо Театра Сатиры. Надпись на фронтоне театра гласит, что его руководитель - Валентин Плучек. Тот самый Плучек, что дебютировал в мейерхольдовском "Ревизоре"…

Наверное, это - идеальная матрица судьбы всякого Его: получить в полное владение кусок жилого пространства, которым позволено править до поры, пока смерть не разлучит. Его смерть, однако, уносит с собою всякий смысл существования подвластного Ему пространства. Когда Он умирает, то труппе театра следовало бы, наподобие верных жен индийских раджей, лечь в могилу вместе с ним. Они по слабости натуры этого не делают. Начинается существование в мире теней. Они ждут другого Его - того, кто в силах вдохнуть новую жизнь в их призрачные силуэты. Но Он, настоящий, прирожденный Он, избегает призраков с отягченной наследственностью (жизнь в царстве предыдущего Его) - Ему нужные свежие, румяные лица, глаза, блестящие от энтузиастических надежд, крупный запас золотой веры… Это не дохлая романтика, а будни театра. "О нет, так жить нельзя - но любят не иначе!" - воскликнул Альфред де Мюссе по другому, конечно, поводу. На Брокене вообще не жалуют скептиков, тыкающих пальцем в туманы и интересующихся: "А это у вас что? А это вы к чему?" При виде этих несносных, но, хвала Аллаху, редких персонажей. Его глаза подергиваются холодом и печалью. Ему нужна подлинная нежность - она и есть понимание. Ему трудно. Ему всегда трудно. Ему нужны верные люди. Ему всегда нужны верные люди. Если вокруг Него сто верных людей - Он никогда не упустит случая прикупить сто первого (не деньгами - что вы! Взглядом. Тем неописуемым взглядом, которым женщины в поиске притягивают потенциальных любовников). Это нужно Ему, когда Он - Скиталец, но тем нужнее это Ему, когда Он - уже Сиделец. Для превращения Его-Скитальца в Его-Сидельца требуется известный бег времени. Если этого превращения не происходит, Скиталец растворяется в информационном поле Земли или иным образом гибнет. Обращение Скитальца в Сидельца должно произойти до пятидесятилетнего рубежа его биографии, иначе оно будет слишком болезненным.

Главное осуществляемое Им дело - проведение в жизнь акта единоличного хотения. Когда мы читаем или слышим информацию о том, что режиссер Н. поставил такую-то пиэсу, то относимся к сообщению с тем же эпическим спокойствием, с каким древние греки воспринимали деяния древнего греческого рока. Ни удивления, ни восторга, ни тревожных вопросов. Поставил ~ значит, так тому и быть. Почему поставил эту пиэсу, а не другую, - такой темы даже и не возникает в уме. Никто не сопровождает деяние режиссера эНа неуместными восклицаниями типа "Вот те раз!", "Да зачем это?" или "Ой, не к добру оно все…" Реакция одна, и может быть описана так: "Поставил, значит? Угм. А кто видел? Р. Д. хвалит? Ну, этому я не верю. М. Д. не нравится? А О. С.? Угм. Может, посмотреть, что ли…" (Если в инициалах вы угадываете имена известных критиков, то не беспокойтесь - у каждого зрителя свои Р. Д., М. Д. и О. С.)

Он - в любой стране Он. И в любой стране Его слава никак не связана с Его реальными способностями к воспроизводству театра. Некоторые называют это талантом. Я думаю, употребление данного термина излишне. Оно поведет нас ложной тропой предпочтений и вкусовщины. Я лучше приведу яркий, убедительный пример.

На свете давно существует режиссер Петер Штайн. Он, кажется, немец. Питает слабость к русской театральной культуре и русским актерам, что, учитывая его национальность, простительно. Он обладает давней мифической славой, сложенной без нашей помощи и потому, конечно, подозрительной. У него "есть имя". Словосочетание "Штайн тире великий режиссер" введено в файл "современный театр" информационного поля Земли. Поэтому тридцать тысяч курьеров занимаются историей того, как он ставит пиэсу "Гамлет" с русскими актерами. Гамлет поручен Евгению Миронову. Способный и милый тридцатидвухлетний юноша, на которого ирония судьбы взвалила миссию исполняющего обязанности великого актера, но который им не является, незрел для этой роли, если понимать ее буквально - как лучшую трагическую роль всех времен и народов. Оставалась, правда, надежда, что режиссером выстроена концептуальная клетка, где будет размещен именно этот актер с именно этой индивидуальностью, как это сделал для своего Гамлета, скажем, Някрошюс. Надежда умерла последней. На цирковой арене (в Санкт-Петербурге спектакль играли в помещении цирка на Фонтанке) актеры в темпе, но без ритмов гнали голый сюжет, снабженный кое-какими трюками. Гамлет играл на саксофоне, Офелия - на электрогитаре (оба - плохо). Страстная мечта о том, что я более не увижу рыжеволосых мрачно-эротических Гертруд и босоногих Офелий с распущен-ными волосами в белых рубашках, рухнула… Правда, на Офелии были белые носочки. Возможно, оригинальность сей детали принадлежала Штайну, возможно - модельеру Тому Клайму, чья "осенняя коллекция" использовалась в спектакле. Коварная любовь Штайна к русским актерам заключалась в том, что он предоставил их самим себе, не сочи-нив ни одного внятного образа. Тем не менее спектакль явился крупной и внятной ньюс, отрапортованной в СМК и отрецензированной в СМИ. Словосочетание "Штайн тире великий режиссер поставил "Гамлета" тире это спорно надо смотреть" опять попало в файл "современный театр"… Это я так долго изъясняю простую мысль: способность к сочинению занятной, изобретательной и разнообразной ткани театрального спектакля не находится ни в какой связи с авторитетом, славой и влиянием режиссера…

Самый ослепительный и пламенный период в Его жизни - это, когда Он, будучи активным Скитальцем, вызывает у современников мысль, что пора, пора Ему стать Сидельцем. В этот период на Нем практически нет пятен. Он доброжелателен, открыт к диалогу, остроумен, своеобразен, обожает актеров, честно и прямо глядит в глаза драматургам и даже не прочь подружиться с критиками. Теплый ветер приближающейся славы надувает паруса его одинокого корабля. Он всерьез думает о смысле и значении театрального искусства. Лично посещает библиотеку (О, как скоро все это минет! И отобранные книги будут носить Ему специальные люди!). Он, конечно, обидчив, как дитя, -так говорят любящие Его. Он раним. Его надо оберегать и защищать. Груба жизнь. Талант - это редкость. Профессия: режиссер. Репетиция - любовь моя. Его странствующее кометоподобное "я" еще не раздулось до размеров демонической микровселенной. Картина мира, конечно, уже деформирована в сознании, но до аутизма далеко. Это Гамлет эпохи Виттенберга. Отелло, не встревоженный разными там Ягами. И Оно, бывает, что и заглядывает к Нему на огонек. И как искренне, как весело Он смеется над дутыми репутациями, как забавен Ему страстный и мучительный труд по удержанию авторитета! Он легок, точно шварцевский Ланцелот…

Идеалист Шварц не дописал своего "Дракона". Подлинная драма состоялась бы тогда, когда Драконом сделался бы сам странствующий рыцарь Ланцелот. Когда он лично принялся бы, во имя исправления, ломать и корежить души жителей города.

Драматический театр не имеет строгих канонов и обладает весьма смутной памятью традиций. Если какому-нибудь дирижеру поручается руководить каким-нибудь оркестром, и он задумал сделать, к примеру, вечер Моцарта, ему не придет в голову играть сего композитора через две строчки на третью, упразднить виолончели, добавить десять гобоев, одеть первые скрипки в костюмы индейцев, а между тактами стрелять из хлопушек по зрителям, предложив им вдобавок хором подпеть. Что касается Его, то никому сегодня не положено обсуждать Его творчество с точки зрения соответствия чему бы то ни было. Он ужасающе свободен. Он пленительно свободен. Ребенку дают чистый лист бумаги и говорят: "Нарисуй, что хочешь", - Он, пожалуй, свободен в такой же степени. За исключением того, что каракули ребенка, какими бы милыми они ни были, никто не отправит моментально в арт-галерею как образец современного искусства, не станет всерьез анализировать и трактовать. Свобода одного человека в ограниченном пространстве, заполненном другими, и притом подчиненными ему, людьми - это неминуемый, арифметический, автоматически неизбежный деспотизм. Воспитание, образование, легкость характера и юмор - если Он ими обладает - могут смягчить его. Существует же Роберт Стуруа, который, в добавление ко всем достоинствам, из инстинктивного душевного здоровья продолжает жизнь Скитальца, будучи давним и закоренелым Сидельцем.