Эстетика слова и язык писателя
Шрифт:
Здесь дана характеристика всякого эстетического восприятия — для лирики специфическими будут, кроме того, эмоции творческой власти над языком. В этом только надо видеть тот важнейший признак, ту непреступимую черту, какая отделяет, например, футуристическую поэзию от патологической «зауми» (или сектантского и шаманского камланья). Лирические стихотворения по большей части не связаны с внеэстетическими эмоциями, то есть не вызывают никаких, кроме эмоций поэтической речи, по крайней мере никакие другие эмоции для них не требуются. Рассмотрим один пример:
Немь лукает луком немным в Закричальности зари! Ночь роняет душам темным Кличи старые: гори!(В. Хлебников. Сб. «Требник троих». М., 1913, с. 18) [35]
Едва ли можно присвоить этому стихотворению патетическую интонацию. Наоборот, здесь, как очень часто в лирике, стилистические усилия поэта направлены к тому, чтобы обойтись без «повышенной эмоциональности». Игра поэтической речи поглощает внимание читателя и подводит к смысловому комплексу — незаурядному, трудному новой простотой. В исключительной лаконичности этого стихотворения — тема двух движений: от земли и от звездного неба к земле; она осложнена еще двумя антитезами (безмолвие вечера и звучанье заката, горенье ночи над темной землей). Лучше всего уясняет литературную действенность стихотворения сопоставление его с другими, аналогичными и более ясными, то есть более старыми, общепризнанными. Близкая лирическая тема осуществлена — в другом стиле — Вяч. Ивановым и А. Белым:
35
Здесь не может иметь существенного значения поздняя публикация этого стихотворения, так как дело идет о нашем теперешнем понимании четверостишия Хлебникова, а не о том, какое было возможно в 1913 году.
1.
Ожидание Мгла тусклая легла по придорожью И тишина. Едва зарница вспыхнет беглой дрожью. Едва видна Нечастых звезд мерцающая россыпь. Издалека Свирелит жаба. Чья-то в поле поступь — Легка, легка... Немеет жизнь, затаена однажды; И смутный луг, И перелесок очурался каждый — В волшебный круг. Немеет в сердце, замкнутом однажды, Любви тоска; Но ждет тебя дыханья трепет каждый — Издалека...(Вячеслав Иванов. Cor Ardens, кн. I. М., 1911, с. 133)
2.
Звон вечерний гудит, уносясь в вышину. Я молчу, я доволен. Светозарные волны, искрясь, зажигают кресты колоколен. В тучу прячется солнечный диск. Ярко блещет чуть видный остаток. Над сверкнувшим крестом дружный визг белогрудых счастливых касаток. Пусть туманна огнистая даль — посмотри, как все чисто над нами. Пронизал голубую эмаль огневеющий пурпур снопами. О, что значат печали мои! В чистом небе так ясно, так ясно... Белоснежный кусок кисеи загорелся мечтой винно-красной. Там касатки кричат, уносясь. Ах, полет их свободен и волен... Светозарные волны, искрясь, озаряют кресты колоколен.(А. Белый. Золото в лазури. М., 1904, с. 24—25)
3.
Вечер На небе прордели багрянцы. Пропели, и — нежно немели; Проглядные, ясные глянцы, Стеклясь, зеленея, звездели. Моргнули на туче летучей, Текуче блеснув, бриллианты... Попадая палицами в тучи, Где-то прогоготали гиганты... Шипучею пеной кипели Певучие струи: в туманы... Лохмотясь, лиловые ели Кидались в лиловые страны. В просторы сырых перепутий, Ввиваясь бежали дороги, Где тусклые сумерки мутей Прорезывали... рогороги.(А. Белый. Королевна и рыцари. Пб., 1919, с. 53-54)
Отличие стихотворения Хлебникова — напряженные неологизмы, постепенно убывающие. «Немь» (ср. «ночь», соответствующее ему ниже) — лексический подъем, — ударное, четкое, легкое слово, действеннее всех своих синонимов. «Лукает луком» — такое сочетание вернуло областному слову «лукает» (с обычным значением «бросает») его этимологическое значение, — и здесь снова лексический подъем по сравнению со «стреляет». «Закричальности» — отвлеченное слово в форме множественного числа, — подобное словоупотребление вошло в обычай русской лирической речи через Бальмонта и В. Брюсова, но у Хлебникова это новое отвлеченное слово, образованное будто бы так, как «запредельность» и подобные, однако не от прилагательного, а от глагола, и притом разговорного, что сообщает ему своеобразную конкретность и интимность, сравнимые разве только с эффектом речи ребенка.
Звуковой строй стихотворения, футуристически изысканный, приковывает к себе внимание. Этому должна содействовать и особая типографская расстановка слов (она была выше точно воспроизведена). Симметрия ударных гласных первого и третьего — второго и четвертого стихов —
1. Е — А — У — Е
3. О — А — У — О
2. (А) — А — И
4. И — А — И
— освежается контрастом каймовых звуков в первом и третьем стихах (Е — Е) — (О — О) и поддерживается скоплением подобных согласных предударных и непосредственно заударных — в тех же парах стихов, и опять-таки, с заметным контрастом первого и третьего стиха, — соответственно семантическому ходу, и в условиях синтаксического параллелизма их:
1. Н — мьл — К — й — Л — к — Н — мн
3. Н — чьр — Нь — й — Д — ш — МТь — мн
2. крь — Чь — льн — я — Рь
4. КЛ — чь — СТ — р — Рь.
Такая ощутимость «самовитых слов» больше всего враждует с впечатлимостью чувств поэта (потому что знаковые звенья речи слабее, как стимулы эмоций, чем соответственные семантемы). И это подтверждает высказанное раньше положение о подчиненности и необязательности эмоционального заряжения лирической пьесы, которое отступает перед чисто речевой заинтересованностью и чисто интеллектуальным эффектом [36] .
36
Чтобы избежать путаницы, я буду называть эмоциональное сопровождение лирической речи — «эмотивностыо». Следует учитывать наряду с эмотивностью и волевое возбуждение, причиняемое лирикой. Об этом втором обычно не упоминают. Здесь я уклонюсь от обсуждения этого вопроса ввиду его непочатости.
Вернемся к учению о «разомкнутости и бесконтурности» лирики («Auflosung und Verwischung der ausseren Umrisse», P. Леман). Только в частных случаях истории мировой лирики можно приписывать ей эти признаки, и едва ли они могут быть введены в поэтику — как ее постоянные свойства. В большинстве случаев такого рода характеристика поэтов или поэтических стилей исходит от противной стороны или просто со стороны [37] . Классический стиль в лирике совершенно не укладывается в это определение, да и для романтиков — оно очень неточно, огульно и непроницательно. Едва ли можно оспаривать, что, например, почти все, написанное В. Брюсовым, очень многое у Блока и Вяч. Иванова не отвечает ему.
37
Таков «приговор» Львова-Рогачевского символистам («Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов», т. 2, ст. 777): «На зыбкой почве призрачного и неясного, тревожного и двойственного вырастает поэтика символистов».
Но надо решительно отграничить от этого взгляда все разновидности учения о многозначности поэзии (например, А. Потебни). К нему примыкает и принцип утаения (arcana) символистов и учение индусских поэтов о «внушении» (dhvani).
Как ритмическое членение есть очевидная и общепризнанная основа знаковой стороны лирики, так кратность, осложненность — существенный признак ее семантической стороны. Двусмысленность и многосмысленность, нетерпимые и избегаемые в практической разговорной речи, эстетически утилизуются, выискиваются поэтами. Метафора именно как двоезначимость (одновременное представление двух значений) необходима в лирической речи. Но это только простейшее, легче всего наблюдаемое явление поэтической семантики. Лирика в большинстве случаев дает не просто двойные, а многорядные (кратные) смысловые эффекты; эти ряды значений не равно отчетливы и не одинаково постоянны [38] . Потенциальность этих семантических рядов (возможное отсутствие некоторых элементов ряда в данном восприятии лирической пьесы) — и дает повод к утверждению о неограниченной, произвольной множественности истолкований ее. Но это утверждение неверно. Недоразумения с поэтическими произведениями в публике относятся не к искомому («заданному») эффекту их, а к читательской психологии или психопатологии. За фактами произвольного понимания нельзя упускать из виду потенциально-полного истолкования сложных смысловых рядов, предуказанных в стихотворении [39] .
38
Их трудно регистрировать, что необходимо, понятно, только для научного анализа. Сплошь и рядом от этого отказываются, считая такое семантическое «проявление» вненаучным; с другой стороны, часто такие семантические описания не удаются, и это компрометирует в некоторых научных кругах самое утверждение о смысловой кратности.
39
Для каждой эпохи — в определенной литературной среде — может быть установлено одно «нормальное» толкование. Его необходимо искать и исследовать, потому что именно оно существенно и определительно для социальной проекции литературы. Однако не в читательских показаниях, а в фактуре пьесы.
Многозначимость не может быть объявлена первозданным и всеобщим свойством лирики, но в пределах нашего исторического опыта (особенно если не переступать границы между литературной лирикой и народной песней) — эта ее семантическая характеристика наблюдается все отчетливей по мере роста художественно-языковой культуры. Для нашей стадии ее, в частности для новой русской лирики, может быть принято как догмат поэтического лаконизма положение Ганса Ларсона: «...[поэт] всегда вправе оставить в намеке (sousentendre) то, о чем всякий, одаренный мыслительной проницательностью, сам догадается». Это объяснено ниже так: «Внезапная недоговоренность возбуждает в слушателе напряжение воображенья и более яркие образы, чем если бы все было сказано. Мысль просыпается, как мельник, когда остановились жернова» [40] .
40
Hans Larsson. La logique de la poesie, pp. 131, 136.