Чтение онлайн

Коренная ошибка статьи проф. П. Я. Черных 1937 года — в классовом понимании народности языка; как известно, такое понимание было всеобщим.

Проф. С. А. Копорский в 1947 году опубликовал статью: «Диалектизмы в поэтическом языке Н. А. Некрасова» [62] . Статья эта богата материалами из лексикографических источников и замечательна обширной осведомленностью автора в русской диалектологии. С. А. Копорский показал явное преобладание севернорусского диалектального колорита в стихах Некрасова над южнорусским. Оставляя в стороне ряд сомнительных предположений этого исследователя, я приведу достоверные его указания. Южнорусские элементы народной речи диалектального характера, то есть не вошедшие в общенародный речевой обиход, совершенно незначительны и обнаруживаются только в лексике: горелка (водка), свиточка (широкая верхняя одежда), гуторить (беседовать, болтать), рыбалка (чайка-хохотуша), ворошить сено (переворачивать для просушки). Вот и все.

Диалектизмов из севернорусских говоров гораздо больше, они прослеживаются даже в грамматических элементах, например: а) место ударения: А свиньи ходят по земли; до неба, за сердце, гусыня, оробели, пурга, бурлаки, род. п. бурлака и т. д.; б) во флексии: миряна, бояра, способу, до свету; в) в словообразовании: бревешко, пастушонко, плетюха; Климаха, Кузяха и т. д.

С. А. Копорский прошел мимо примечательных севернорусских диалектизмов в области синтаксиса у Некрасова, они особенно важны потому, что в историческом отношении должны быть названы архаизмами северных говоров, то есть конструкциями, которые еще в XVI—XVII веках были присущи общенародному языку:

(«Кому на Руси жить хорошо») [63]

(Там же, т. 3, с. 350)

Эти конструкции воспринимаются как идиомы, как единичные обороты, не образующие синтаксической модели, какою они могли служить раньше, когда слова против, едино что несли синтаксическую функцию.

(Там же, т. 3, с. 362)

Определительное предложение стоит тут впереди главного и соединено парой релятивных местоимений: котора — за тою, несущих здесь прежде всего союзную функцию.

(Там же, т. 3, с. 346)

Безличный оборот со страдательным причастием главного организующего члена теперь сохранился только в севернорусских диалектах.

Но больше всего диалектизмов в словаре: ухалица (филин), любчик (любовный талисман), наян (развязный, назойливый парень), косуля (соха), коча (бугорок), пещур (Вл. пещер, пещерь-кулёк, коробок из крепкого лыка или бересты, Костр., Симб., Тамб.), хлибкий (слабый, хрупкий, хилый), застить (заслонять свет), вёдро (ясная, солнечная погода), неуежно (не сыто, не до сыта), поратый (сильный, быстрый, хороший), пеун (петух), молотило (цеп), новина (домотканый холст), большак (глава семьи), обряжать скот (убирать, задавать корму, пойла), зевать (спорить, кричать, громко разговаривать), важеватый (говорливый, приветливый, общительный), союз ней (повторяемый в знач. «не то»). Надо добавить сюда упущенный С. А. Копорским сомуститель [64] — «кто наущает».

Пока у нас нет диалектологического атласа русского языка, география слов остается мало и не точно известной; в своих суждениях мы отправляемся тут от приурочения слов по губерниям в «Опыте областного великорусского словаря» АН с «Дополнением» к нему (1858) и в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля (1863—1866). Эти указания словарей XIX века не полны и не всегда достаточно точны. С. А. Копорский не удерживается от соблазна произвольных географических приурочений по догадке — и все в пользу севернорусского наречия. Если отбросить эти предположительные локализации, то получим довольно значительную группу слов, которые «нельзя отнести к какому-нибудь определенному говору» [65] .

Большинство, если не все приведенные здесь слова нельзя считать диалектизмами для литературного языка середины XIX века не потому, что «говоры недостаточно изучены», как поясняет С. А. Копорский, а потому, что они давно стали общенародными, вошли в национальный русский язык на протяжении XVII— XVIII веков, да и литературный язык освоил их раньше начала деятельности Некрасова.

Кроме того, общенародными можно считать еще и: очеп (1. жердь, на которой подвешивают колыбель; 2. жердь для бадьи у колодца), денник (загон для скота), лавы (мостки по болоту, через ручей, плот у берега для стирки), лядащий (ленивый, негодный), ядреный (крепкий, здоровый).

Отличие этой маленькой группы слов в том, что в эпоху Некрасова, как и сейчас, они не были включены в словарный состав литературного языка; это народные разговорные элементы национального языка, вводимые в литературный язык «цитатно», например, в «прямую речь».

Важно указание С. А. Копорского на то, что на протяжении XIX столетия некоторые южнорусские диалектизмы перешли в состав литературного языка (например: косарь, пахать), и, наоборот, некоторые севернорусские диалектизмы из нейтрального пласта литературной лексики перешли в категорию диалектизмов (например, кочень вытеснено южнорусским кочан, или пригожий).

В заключительных главках статьи С. А. Копорского речь идет о принципе отбора диалектизмов и их стилистического использования. Можно согласиться, что незаменимые диалектизмы у Некрасова, то есть те, для которых не находится синонимов в литературном языке, обусловлены реализмом изображения народной жизни; можно согласиться, что включение диалектальных синонимов к словам литературного языка отражает демократические тенденции Некрасова, его стремление демократизировать литературный язык. Я добавил бы еще, что диалектизмы у Некрасова не пестрят на фоне канонического литературного языка, так как он включает их изредка в окружении освоенной литературным языком лексики. Для наглядности приведу один пример:

(«Коробейники». Там же, т. 2, с. 125)

Слово важеватые (разговорчивые, приветливые) — совсем свежее пополнение литературного языка, — вводится в контексте хорошо известных уже в пору Некрасова народных речей.