Чтение онлайн

(Там же, т. 2, с. 427)

Оскорбительное для уха благородных дам построение при разработке трагической — и может ли быть трагичней — темы вызывало нападки и глумление. Но то, что более всего осуждали важные персоны современной Некрасову «российской словесности», то и было долговечным, насущно необходимым в процессе создания языка общенародной литературы.

В полной мере нашел признание стиль и язык Некрасова только в советскую эпоху. Теперь только он и имеет наследников своего дела, а в этом и высшая степень признания.

Народность поэтического языка Александра Твардовского или Алексея Суркова зиждется на тех же основаниях, что и народность Некрасова. Напомню их:

1. Широкое владение фондом национального языка во всех его проявлениях: в старой и новой литературе, в публицистике и науке, в многообразных разновидностях разговорной речи — общенародной и диалектальной.

2. Отбор — строгий и вдумчивый — ценного и пригодного для общенародного языка из непосредственного повседневного опыта и наблюдений писателя, поэта, отбор метких, доходчивых, верных слов и оборотов из творимого народом обогащения и обновления языка.

3. Смелое новаторство применений, сочетаний и построений из общенародного языкового материала; творческое обогащение общенародного языка своими стилистическими достижениями.

Второй вопрос в пределах большой темы — о «прозаичности» стихов Некрасова.

Довольно ясна нам причина противоречивости, полярной противоположности оценок и суждений современников.

В эпоху обостренной борьбы литературных направлений, ярко отразивших социально-политические противоречия и конфликты, не могло создаться одинаковое отношение, единый приговор такому яркому писателю и выдающемуся общественнику.

Дряхлый защитник литературных вкусов первой четверти XIX века, проф. П. А. Плетнев мог назвать стихи Н. А. Некрасова «собранием грязных исчадий праздности» (в 1845 году). В запальчивости полемики и вражды И. С. Тургенев мог сказать в 60-х годах: «...Поэзия и не ночевала тут» [67] . Но Н. Г. Чернышевский в последние дни Н. А. Некрасова предсказал: «Его слава будет бессмертна, ...вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов» [68] . Однако и после смерти Некрасова Лев Толстой говорит о «фальшивом простонародничании» (1878), а Плеханов через двадцать пять лет после смерти Некрасова (в 1903 году) почти повторяет тургеневские слова: «Поэзии тут нет никакой» [69] . Ал. Блок в своих последних книгах 1918—1919 годов стремится уловить отблеск поэтического гения Некрасова, вдохновляется его порывами, воспроизводит его стиль.

Противоречивость восприятия поэзии Некрасова в эти времена уже, видимо, не обусловлена близостью или противоположностью политических позиций. Ведь Плеханов принадлежит к тому поколению революционеров, которое можно назвать «некрасовским призывом», а Блок был достаточно огражден от культа революционеров-демократов.

Нужно помнить, что восприятие Некрасова определялось отношением к его реформе поэтического языка, и осуждение проистекало из неприятия этой реформы, из верности «пушкинской гармонии», а эта верность канону дожила не только до Плеханова, но и до наших дней.

Сближение с прозой, сближение с разговорным языком и просторечием — это осознанная задача ряда поколений поэтов от Некрасова до наших дней, задача еще не решенная.

Но есть поэтичность и в прозе, и в фольклоре, и в разговорной речи. Следовательно, есть и другая сторона вопроса. Можно воспринимать стихи как прозу, каковы бы ни были их поэтические достоинства; можно воспринимать, улавливать поэзию и в прозе.

Если каждое слово поэта — в любых стихах — понимать наподобие термина, в одной семантической плоскости (или, говоря обывательским языком, — «буквально»), то будет разрушен поэтический замысел, снято поэтическое качество любого шедевра, ибо оно обусловлено смысловым и эмоциональным содержанием поэтической формы. Поэтому поэтический текст может не звучать, восприниматься как проза. Чем более чужд, далек от поэта по своим воззрениям, настроениям, отношениям к действительности его читатель, тем меньше он способен воспринимать его поэзию.

И наоборот; однако и у близкого читателя возможен временный разлад с поэтом.

Какой-то глухой фильтр, какой-то амортизатор эстетического воздействия может возникать и временно, мимолетно, в переменчивом течении общественных и личных настроений. Восхвалял же Тургенев в 50-х годах Некрасова: «...Стихи твои просто пушкински хороши — я их тотчас на память выучил»; и он же: «Ты поэт более, чем все русские писатели после Пушкина, взятые вместе» [70] . Литературоведы знают множество примеров забвения и воскрешения поэтов, приливов и отливов читательских восторгов.

Обратимся к анализу нескольких стихотворений Некрасова.

(Там же, т. 2, с. 439)

Здесь рассмотрим самые общеизвестные и повторяемые даже без мысли о Некрасове два последних стиха:

Чтобы словам было тесно,

Мыслям — просторно.

Мы понимаем их поэтически. Сделаем эксперимент, прочтем их, как прозу, поймем слова «буквально». Чтобы словам было тесно, — надо взять побольше слов или громоздкие слова, тогда им и будет тесно в стихе. А мыслям просторно, — значит, поменьше мыслей, когда их немного — просторно, если много — им будет тесно. Итак, пишите многословные стихи, бедные мыслями. Однако никто так не понимает этих стихов. Мы так понимаем: чтобы слова поэта в стихе были слажены плотно, как разноцветные доли стекла в мозаике, без просвета, одно к одному. Чтобы за этими словами стиха мысли возникали одна за другой, чтобы открывались за словами смысловые просторы, не семантическая плоскость, а глубокая смысловая перспектива. Но это толкование основано целиком на метафоризации.

Выше я цитировал стихотворение «Великое чувство» и метафорическим анализом раскрыл семантическое богатство третьей строфы. Можно было бы обвинить меня в субъективизме, в произвольности толкования: что-то уж очень много вычитано из одной строфы! Но мы воспринимаем поэта в контексте всех или многих его произведений, и это — наиболее полное и адекватное восприятие. Сопоставим же со стихотворением «Великое чувство» такой отрывок из «Поэт и гражданин»:

(Там же, т. 2, с. 11)

Второй смысловой план этого отрывка был так очевиден для современников, что о нем весьма обстоятельно доводил до сведения иногородних цензоров сам министр Норов [71] : «И по всему ходу стихотворения и по самым выражениям выписанных здесь мест явствует, что тут идет речь не о нравственной борьбе, а о политической; что здесь говорится не о тех жертвах, которые каждый гражданин обязан принести отечеству, а говорится о тех жертвах и опасностях, которые угрожают гражданину, когда он восстает против существующего порядка и готов пролить кровь свою в междоусобной борьбе или под карою закона».