Чтение онлайн

Если бы кто сомневался в метафоричности языка Некрасова [72] , то этот циркуляр должен рассеять все сомнения. Как жаль, что он не был своевременно напечатан, едва ли Некрасов захотел бы иметь лучший комментарий.

Таким же объективным критерием современного Некрасову восприятия для стихотворения «Забытая деревня» является докладная записка чиновника особых поручений Волкова. Он вскрывает семантическую двуплановость этого стихотворения: «Видимая цель этого стихотворения — показать публике, что помещики наши не вникают вовсе в нужды крестьян своих; даже не знают о них и вообще не пекутся о благосостоянии крестьян. Некоторые же из читателей под словами «забытая деревня» понимают совсем другое, — они видят здесь то, чего вовсе, кажется, нет, — какой-то тайный намек на Россию». В книге В. Е. Евгеньева-Максимова намек раскрыт до предела.

Последний пример. Стихотворение «На смерть Шевченка» могло бы послужить, как кажется на первый взгляд, подтверждением слов Плеханова: «Человек не справляется со своими поэтическими образами, и потому в его стихотворения врывается проза».

Вот первая строфа:

(Там же, т. 2, с. 106)

Словами, которые были бы на месте в официальном сообщении о смерти Шевченка «Правительственного вестника», в устах жандармского полковника или высочайшего повелителя жандармов, начинается это стихотворение. Какую же вспышку ненависти, горя и ярости вызывали и вызывают эти тягучие прозаизмы, эти перлы подлейшего лицемерия: «Не предавайтесь особой унылости, случай предвиденный... по божией милости». Эти стихи продолжаются контрастно прерывистыми, «полными сухой и жесткой страсти» (Тургенев), яркими штрихами — повестью многострадальной жизни Шевченка в четырнадцати строках:

Разве не насыщено «простором мыслей» каждое слово, каждый образ этого стихотворения? А дальше — еще раз действует «вторгшаяся в поэзию Некрасова» проза, еще раз стреляет это на диво заряженное ружье, когда читаем конец второй строфы:

(Там же)

«Желательный случай» царя Александра II. Эта желательная смерть совершена была умелыми руками палачей, желательная и для самого Шевченка. Протесты, рыдания, проклятия друзей — весь ужас судьбы поэта выражен — да, выражен! — в затаенных, иносказательных словах, как будто эпически спокойных, беспечальных и простых, почти просторечных:

(Там же)

Народная пословица: ему бог позавидовал здесь подошла и своим простодушно-патриархальным значением: как выражение предела человеческого счастья, и своим саркастическим вторым планом.

А разве пуста, разве бессмысленна эта спазматическая синкопа, эта большая пауза (на шесть слогов) перед «Жизнь оборвалася»?

Так обстоит дело с прозаизмами Некрасова. Может быть, не всякий раз так, но во многих случаях.

Почти во всех рассмотренных примерах поэтической глубины некрасовского текста наличествовал политический, запретный смысловой план. Однако нигде он — не единственный и не просто второй план, а лишь — один из сопутствующих. В этом, мне кажется, существенное отличие эзопова языка поэта от эзопова языка прозаиков, например, Чернышевского.

Едва ли есть что-нибудь более поучительное и нужное для начинающего литератора, чем изучение «творческой лаборатории писателя» — черновиков, набросков, материалов. Их надо изучать не только в общем и целом, для накопления профессионального опыта, — к ним надо возвращаться и по поводу частных технических вопросов, их надо пересматривать время от времени и под одним узким углом зрения. Тема нашей статьи — о словоупотреблении и лексике писателя — дает такую возможность.

Мы воспользуемся записными книжками А. П. Чехова [73] . В этих книжках (их три) собраны литературные заготовки разного рода: и наброски сюжетов, и бытовые факты, и эскизные портреты, и отрывки диалога для пьес (этот материал мы оставляем), и слова, отдельные слова, реплики, обороты речи. Рассмотрим эти записи.

«Работа над словом» в широком значении, то есть доведение языка вещи до стилистического совершенства, здесь не отразилась, почти не могла отразиться в таких «заготовках» — отрывочных, случайных, наполовину не использованных Чеховым. Но нас будет интересовать как раз работа над отдельным словом, накопление и отбор слов — то, что предшествует обработке полного, связного речевого построения или может быть обособлено от композиционно-стилистической шлифовки и переработки литературного произведения. Для нашей темы гораздо целесообразнее брать материал из записных книжек писателя, чем из готовой, законченной вещи, где отдельное слово включено уже в многообразные связи окружающего текста, где оно «работает» не само по себе, а в тесной и ощутимой зависимости от ближайшего и общего контекста.

Чехов записывает и слова, раскрывшиеся ему в какой-то непривычной значительности, и фамилии, звучащие как хлесткие прозвища, и чужие, новые для него словечки, подхваченные на лету чутким писательским слухом, и словцо, найденное им самим для не оформленного еще, но уже зародившегося образа, словцо-проблеск, озаряющее глубины характера, сознания, и словцо-примету, ярким «своим» колоритом выделяющее классовый тип.

Интерес писателя к словам и «словечкам», конечно, несколько сродни распространенной у нас любви к «красному словцу». Не каждый раз придется к случаю меткое слово, не всякий может быстро откликнуться доходчивым словом, когда все его ждут, но всякий хотел бы блеснуть, «сказануть» так, «чтоб нечем было крыть». Сколько посредственных честолюбцев копят — записывают или заучивают — «крылатые слова»... Но эти накопления так же отличаются от записной книжки писателя, как запасы Плюшкина от материального двора какой-нибудь большой стройки или завода отличаются и по качеству, и по количеству, и по организации, и, главное, совсем несравнимы по цели.

Писатель обновляет энергию слова, перезаряжает его для литературного выступления — разряда. А это возможно только через анализ словесного смысла. Нужна незаурядная острота и точность понимания слов, полнота языкового опыта, чтобы, поставив слово в фокус, заставив читателя увидеть в цепи слов одно звено как самое яркое, выразить именно этим словом свою мысль и вместе с тем отразить подлинную реальность.

Чехов записывает (с. 34, 1, 41, №4): «Один действительный статский советник взглянул на красивый ландшафт и сказал: "Какое чудесное отправление природы!"»

Резко звучит здесь — отправление. Остальное читается гладко, а если бы вместо «отправление природы» поставить «зрелище», то и вся фраза погасла бы, потеряла бы остроту смысла. Но «отправление природы» — вне этой фразы — тоже не производит никакого эффекта. В законченной, искусно сделанной фразе слово наполняется, концентрирует в себе богатое, сложное значение. Ведь именно слово «отправление» здесь приоткрывает убогий круг сознания старого чиновника, сузившийся до примитивно-физиологических интересов и представлений. Жутким и гнусным нам кажется это перекрытие впечатлений от вида красивой местности воспоминанием о приятности «отправлений» неудобосказуемых органов, этих важнейших радостей бытия такого человека. Но помимо того в этом же слове сгущен и стилистический аромат фразы: департаментский, суконный и ученый, расплывчато-абстрактный стиль.