Эстетика слова и язык писателя
Шрифт:
Исправление текста на репетициях пьесы в 1933 году (рабочий экземпляр Ленинградского Гостеатра драмы, с. 60, след.) делает более ясным, непосредственно ощутимым авторский семантический план. Это достигается, с одной стороны, устранением отвлекающих деталей, а с другой — введением отточенных метонимий. Исключен разговор о молоке и смазке. На вопрос генерала: «У тебя есть револьвер?» — Левшин вместо «За пазухой» теперь говорит «Не-ет, у меня нет!» Это исправление связано со следующим. Самое важное изменение — дальше, в кульминационной точке этого диалога:
«Генерал. Что ты мне поешь! Я спрашиваю — стрелять будешь?
Левшин. Да мы, ваше превосходительство, готовы, почему же не пострелять. Только не умеем мы. И — не из чего. Из ружей бы. Из пушек». (Так и в последнем издании 1936 года, с. 206, след.)
Левшин согласен, готов пострелять, когда у рабочих будут и ружья, и пушки, а пока — и не из чего и не умеет. Конь, который всегда умнее генерала, советует отложить обучение рабочих стрельбе.
Все это гораздо труднее объяснить в первом плане диалога (в разговоре об охране имения Захара Бардина), чем во втором.
У писателя есть потребность в паузные моменты драмы выглянуть из-за кулис и крикнуть что-то зрительному залу.
И так же закономерно — в моменты наибольшего напряжения драматического действия — он предоставляет актерам играть почти без слов. Немногие и невыразительные слова действующих лиц превращаются тогда как бы в междометия, опустошаются и звучат как первозданные полисемантические выкрики, сопровождения мимического, жестового, ручного языка.
Горький почти не допускает таких полных пауз словесного хода пьесы, для него более характерно в эти моменты хоть крайне скупое, но запоминающееся слово. Например, за центральным в первом акте эпизодом — диалогом Грекова и генерала (после возвращения с прогулки Нади и Клеопатры), когда все «играющие у стола» находятся в сильном возбуждении, — следуют такие реплики:
«Генерал. ...Сегодня же в шею с завода этого молокососа!
Татьяна. Завод закрыт.
Генерал. Вообще — в шею!»
В пьесах Горького больше принят противоположный прием драматургии: ударные афоризмы, реплики, идущие одновременно от персонажа и от автора, заостренные, символические, повторяются в каждом акте со своеобразной ритмичностью, как проблески скрытого действия и «внутренней мотивировки» драмы.
Центральный эпизод первого акта, о котором я только что упоминал, вводится так.
«Татьяна. ...Мне ваша жизнь кажется любительским спектаклем. Роли распределены скверно, талантов нет, все играют отвратительно... Пьесу нельзя понять… [109]
Николай. В этом есть правда. И все жалуются — ах, какая скучная пьеса!
Татьяна. Да, мы портим пьесу. Мне кажется, это начинают понимать статисты и все закулисные люди... Однажды они прогонят нас со сцены.
(...)
Николай. Однако! Куда вы метнули.
109
Подтверждением объективности моего семантического анализа может служить приведенная в издании пьесы 1932 года (Собр. соч. Горького, т. VII, с. 221) выписка из доклада цензора от 13 февраля 1907 года: «В этих сценах ярко подчеркивается непримиримая вражда между рабочими и работодателями, причем первые изображены стойкими борцами, сознательно идущими к намеченной цели — уничтожению капитала, последние же изображены узкими эгоистами. Впрочем, по словам одного из действующих лиц, совершенно безразлично, каковы качества хозяина, достаточно того, что он «хозяин», чтобы для рабочих он являлся врагом. Автор устами жены брата директора фабрики, Татьяны, предсказывает победу рабочих. Сцены эти являются сплошной проповедью против имущих классов, вследствие чего не могут быть дозволены к представлению».
Во втором акте с этим эпизодом перекликаются две реплики Якова, тоже звучащие в моменты драматического напряжения:
«Яков. ...Не так давно жизнь смотрела на меня равнодушно, а теперь смотрит строго и спрашивает... спрашивает... "Вы кто такой? Вы куда идете, а?"» (акт II, явл. 7).
«Яков. ...Талантливые пьяницы, красивые бездельники и прочие веселых специальностей люди, увы, — перестали обращать на себя внимание!.. Пока мы стояли вне скучной суеты — нами любовались... Но суета становится все более драматической... Кто-то кричит: "Эй, комики и забавники, прочь со сцены!.."» (акт II, явл. 11).
В последнем акте символические реплики отданы Наде:
«Надя. Пришли к вам жандармы, солдаты, какие-то дурачки с усиками, распоряжаются, пьют чай, гремят саблями, звенят шпорами, хохочут... и хватают людей, кричат на них, грозят им, женщины плачут... Ну, а вы? При чем тут вы? Вас куда-то затолкали в углы...» (акт III, явл. 8).
Как мало вслушивались, как плохо понимали эти слова в 1906 году даже в передовых рядах русской интеллигенции!
Перед самым концом пьесы (под занавес) Надя произносит еще одну непростую фразу:
«Надя (Акимову, громко). Послушайте... разве это вы убили? Это — они всех убивают... это они убивают всю жизнь своей жадностью, своей трусостью! (Ко всем.) Это вы — преступники!» (акт III, явл. 27).
В первой редакции за этим следовала только одна (тоже «ударная») реплика Левшина: «Верно, барышня! Не тот убил, кто ударил, а тот, кто злобу родил!.. Верно, милая!»
Это был хороший конец для театра 1906 года. Ленинградский постановщик пьесы в 1933 году отбросил всю вторую половину последнего явления (вычеркнув и обе приведенные реплики) и хотел дать занавес после слов Татьяны: [110]
110
См. рабочий экземпляр Ленинградского Гостеатра драмы в Театральной библиотеке им. А. В. Луначарского, № 77/30, I/Г. 71, с. 150.
«Эти люди победят!..»
М. Горький в последнем издании пьес (М., 1936, с. 252) сохранил весь старый текст двадцать седьмого явления и добавил новый конец, дающий такой же смысловой эффект, как и урезанный конец постановки 1933 года, но укрепленный повторным «авторским словом», уже от лица Левшина:
«Левшин (Рябцову. — Б. Л.). Молчи! Ты молчи. Они хитрые, они словами сильнее нас...
Николай (Бобоедову). Вышвырните его!
Левшин. Нас — не вышвырнешь, нет. Будет, швыряли! Пожили мы в темноте беззакония, довольно! Теперь сами загорелись — не погасишь! Не погасите нас никаким страхом, не погасите.
Занавес».
Старая редакция пьесы рассчитана была на аудиторию 1906 года, на интеллигенцию — философствующую, толстовствующую, падкую до моральных сентенций. Но в 1933—1936 годах этот конец звучал и вяло и старомодно. Моральная сторона фабулы была и так совершенно убедительна. Конец, придуманный Ленинградским театром драмы, делает пьесу исторической.
Горький нашел такой конец (не слишком резкий, без сомнительного эффекта внезапности), который может оставаться в веках, с полным завершением и действия и логического развития авторской темы, еще актуальной и острой для многих стран Европы.
Значит все-таки есть чему учиться на пьесах Горького, хоть он и не советовал этого делать.
Подвожу итоги.
Надо еще много поработать над пьесами Горького чтобы раскрыть значительность их содержания и мастерство их автора. И это подготовит, приблизит полноценную театральную интерпретацию их.
Натуралистический языковой колорит — диалектизмы в широком смысле не свойственны языку пьесы «Враги», как и языку других драм Горького. Но, тем не менее, речь его персонажей рассчитана на яркие и богатые интонации актера — живые интонации разговорных диалектов, какие (взамен словесных диалектизмов) должны создавать внешний облик характера персонажей наряду с мимикой, жестикуляцией, гримом и костюмом.