Чтение онлайн

Существенным и наиболее важным для характеристики действующих лиц в драмах Горького являются их суждения, убеждения, а не физиология, «психология», поэтому их индивидуальность совпадает с исторической конкретностью социально-классового типа. Отсюда и большая трудность и ответственность сценического воплощения таких образов.

Распределение характерных элементов языка строго подчинено у Горького композиции пьесы. Центральные персонажи драмы наиболее абстрактны, утопичны по языку, а второстепенные только тогда охарактеризованы средствами речи, когда это по ходу пьесы не отвлекает зрителя, не мешает сосредоточению всех драматургических средств на изображении конфликта идеологии.

Таким образом, традиционная многодиалектность языка драмы здесь ограничивается и нормами нового жанра (социалистической драмы) и строгим подчинением языка прозрачной композиции пьесы.

Колоритность речи достигается в драмах Горького не словечками, не диалектными формами, а стилистико-семантическими эквивалентами диалектизмов в формах нормального литературного языка. Художественно правдива у Горького не форма, а смысловая, семантическая структура реплик. Это отвечает не только его замыслам создания трудной, монументальной драмы, но и стремлению преодолеть узконациональную форму языка.

Успеха у современников и соязычников можно добиться иначе, легче, но писатель такого размаха и мастерства, как Горький, обращается и к человечеству и к векам. Писатели — авангард в борьбе за высшую стадию языка. Они готовят путь мировому языку, и обогащенному достоянием народной культуры и преодолевшему узость национальности.

Сложное мастерство драматурга, какому «в год научиться нельзя» (Островский), ясно ощущается нами в ударных, ракетных репликах, освещающих глубокий план драмы, организующих «отдельные сцены» в социальную драму большого идейного плана. Они составляют самое меткое и сильное оружие писателя — агитатора и бойца. Таким писателем был Горький, и он проявил это мастерство в своих лучших пьесах.

Язык — только один из элементов драматургии, элемент очень важный, пожалуй, решающий, но все же не самостоятельный, а неразрывно связанный и с идеями, темами пьесы и с композицией ее, обусловленный всеми особенностями сценической формы, сценической реализации текста и т. д. и т. д.

Поэтому рассматривать язык драмы сам по себе, как самодовлеющую форму, — дело и безнадежное и методологически порочное. Но за последние годы так много важного и верного сказано о творческих идеях М. Горького, об огромной политической и философской значимости его пьес, об их драматургическом своеобразии, о судьбе горьковских пьес в русском, советском и мировом театре, — что мне можно, не повторяя сказанного, начинать не с этого комплекса, а сразу заняться узкой и специальной темой о языке в системе драматургии Горького. Пусть читатель примет эту статью как одну из глав книги, начало которой он уже прочитал.

Горький-прозаик тридцать лет назад был более популярен, чем Горький-драматург. Нам теперь ясно, чем обусловлена была недооценка драматургии Горького — и критиками и в театральных кругах. Нет нужды повторять сказанное другими.

Я хочу осветить силу и мастерство языка Горького в его пьесах, а не в повестях и эпопеях, потому что это еще нельзя считать разработанной темой, а также и потому, что существует (именно в театре) небрежное или недостаточно бережное отношение к тексту драматических произведений Горького, хотя никто уже не считает их нетеатральными.

Язык Горького не оставался неизменным с начала и до конца его литературной деятельности, — он приобретает классическую простоту, четкость и выразительность только в результате огромной и длительной работы художника над формой, в результате большого писательского опыта. При этом высшего мастерства речи достиг он именно в драматургии, последние его пьесы («Егор Булычов», «Васса Железнова» — в новой редакции) должны быть признаны шедеврами по революционной напряженности, яркости и совершенно исключительной прозрачности языка. В этих самых сложных формах словесного искусства Горький умел сделать незаметным «языковое оформление», умел всецело подчинить основное и труднейшее начало драматургии — язык — целевому, конечному назначению драмы: «обжигать мещанскую ржавчину душ наших».

В драме меньше всего, меньше, чем в каком-нибудь другом жанре художественной литературы, язык ощущается и выделяется самодовлеющей стихией.

Диалог, в котором действующие лица воплощают себя в слове «самосильно» (по выражению Горького), представляет труднейшую для писателя форму творчества.

Горький писал в 1932 году коллективу Ленинградского театра ЛАПП: «Драма — самая трудная форма искусства слова, ибо она гораздо больше, чем роман, повесть, рассказ, вторгается в область изобразительного, «пластического» искусства... Драматург пользуется только диалогом. Он, так сказать, работает голым словом... Необходимо... чтобы каждого из героев будущих ваших пьес вы умели снабдить точным количеством наилучше отобранных слов, которые с неоспоримой и совершенной полнотой исчерпали бы его сущность, показали основные, типические черты его характера, его индивидуальности. Нужно, чтобы каждая фигура пьесы говорила своим языком... В действительности каждый из нас обладает своей характерной речью, у каждого есть свои особенности говора, каждый по-своему выражает свои ощущения и мысли, этим люди заметнее всего остального отличаются друг от друга. Это надобно подметить, поймать и вот именно этими особенностями речи и наградить изображаемую фигуру, — тогда вы обнажите особенности чувствований и мышления с надлежащей полнотой, т. е. создадите характер...» [111] . Я привел очень длинную цитату, но в ней опора наших суждений о работе Горького над языком пьес.

Если бы язык был только формой выражения идей (драматургических тем), то для писателей не было бы разницы между написанием статьи, повести или драмы. Вся сложность, вся исключительная трудность возникает тут в силу того, что язык в драме одновременно служит выражением авторских идей и средством создания характеров. Первое умеет делать всякий писатель, второе делается редко, немногими.

Но Горький не сказал в этом письме еще об одной важной особенности назначения, а отсюда и построения писательской речи в драме.

Текст для немого чтения глазами («беллетристика») организуется совсем иначе, чем текст для сценического произношения, для актера. Там, в беллетристике, в лучшем случае писатель обозначает доступными ему средствами (пунктуацией, расстановкой слов) неторопливую и довольно монотонную повествовательную интонацию, а то и вовсе не дает никаких указаний на интонацию.

Здесь, в драме, писателю необходимо уметь закрепить в тексте (то есть указать самым построением) разнообразные сменяющие друг друга интонации: и разговора, и спора, и рассказа, и размышления, и «зажигательных речей».

Однако и это богатство интонаций еще не отличительно для языка драмы. Поэмы, стихи, предназначенные для декламации, тоже рассчитаны на определенные и довольно разнообразные интонации. Слово в драме (по интонациям менее условное, более реалистическое, чем в поэзии), кроме того, сопровождается игрой, зрелищем, и не только сопровождается, а иногда вытесняется или чередуется с другими средствами театрального изображения. Очень удачно и по-своему говорил об этом артист и постановщик «Егора Булычова» Захава, на диспуте об этой пьесе в Коммунистической академии: «Актер всегда стремится работать над таким текстом, который давал бы ему возможность угадывать больше, чем содержится в словах, ибо если за словами или под словами ничего нет, то актеру не нужны ни его голос, ни его лицо, ни его жестикуляция, ни его интонации...» [112] .

Вот после этого итог получается большой, становится понятным, отчего трудно писать драмы с хорошим языком: одни и те же фразы, реплики одновременно несут зрителям и характеры действующих лиц пьесы и идеи автора (глубокий внутренний план пьесы), а вместе с тем должны быть умело рассчитаны на актерскую подачу и на взаимодействие с театральными эффектами, на перебои слушания и чисто зрительного восприятия. И этим-то труднейшим мастерством так владел М. Горький, что язык его пьес признавали главным, неоспоримым их достоинством не только приверженцы, но и литературно-политические враги Горького.